Живописный мир Наталия  Чернеги

Наталия Чернега начала писать, побуждаемая непреодолимой потребностью выразить свои зрительные впечатления. От внутреннего мира к  внешнему – так строит свое видение мира художница. Живопись для неё –это основная сфера самовыражения, а не профессия. Это сама жизнь, какой она была для художников-самоучек Анри Руссо, Нико Пиросманишвили, Микалоюса Чюрлёниса.

Хотя, по словам художницы, картины снятся ей уже полностью завершенными и ей остается только запомнить их и потом нанести на холст, их воплощение трудный, иногда мучительный, но всегда приятный процесс, потому что, это выражение её внутренних чувств в рамках изображаемых сюжетов. Наверное, поэтому каждое её произведение имеет свою манеру изображения стилистику, что делает их интересными и настолько не похожими одно на другое, что трудно поверить, что принадлежат они одной  руке.    

Объединяет же  все картины скрытая поэзия, гармония, легкая мистичность,  и стремление постичь  истину о мире  во всей ее полноте  через трудолюбивую пчелку Майю,  или  удивительного-сказочного  африканского Жирафа с ослиными ушами и  такой  длинной шеей, что только она и помещается в картине,   или  фантастической Ящерки. Многозначность  смыслов  картины выражена тем, как написан образ ящерки: её хвост  закручен в виде спирали Фибоначчи, по которой развивается космос, жизнь, духовное, и в центре этой спирали божественный глаз, точно такой же  как у самой ящерки  и завершении индийского храма.  Всё в мире едино и важно для существования Вселенной: и духовные стремления человека и малая земная тварь – такова философия Востока и пантеистического мироощущения художницы.  Несмотря на то, что хвост ящерицы казалось бы самая несущественная часть её тела, которую она сбрасывает в моменты опасности, именно там находится  энергия ящерицы, накапливаются витамины и жир, поэтому многие ящерицы пытаются найти свой хвост и съесть, чтобы восстановить силы и гармонию своего бытия.  

       Предания прошлого и настоящее, сакральное и повседневное так тесно переплетаются в картинах художницы, что  её творческое кредо можно  выразить словами:  «нет ничего более  художественного, чем любить жизнь,  чувствовать ее удивительное  движение во всем».

       Наталия Чернега хочет вместить все богатство мира в свои полотна, потому живописная манера её изменчива и не повторяется от произведения к произведению.  

       Наталия вспоминает, что рисовала с самого детства, это были клочки бумаги, стены в квартире, подъезды. Живописью маслом она начала заниматься не так давно, с 2000-х годов.  От ее первых, чисто абстрактных работ и до последних глубоко созерцательных, или чувственно-декоративных  ощущается цикличность роста и развития личности художницы, планомерное восхождение к своему «я», самораскрытие духовных и творческих  потенций, сопровождающее интересными находками  в новых темах, пластике, цвете. Особенно интересны  цветовые решения её работ.

      В первых абстрактных работах, объединенных названием  Коллекция: «Зарождение жизни» (2003), нет ярких цветовых всплесков, гармония цвета четко выверена, имеет центр, уравновешана. Витальный центр держит на себе композицию: и линии и цвет постепенно и мягко расходятся во все стороны. Такая  умиротворенная гармония ее работ, наверное, не случайна: художница, ожидая рождение дочери, была переполна счастьем и новый смысл задавал иной отчет времени и бытию, видению мира.

    В последних же работах комбинация цветов совсем другая: художница стремится передать  интенсивность красок, а не мягкую гармонию. Ищет жизнь в цвете. Ищет контрасты горяче-желтого с насыщенным синим, зеленым как например, в картинах  «Улитка, глазами самой улитки» (2009),  «Окно души» (2007).  Художницу волнует проблема суггестивной силы цвета, постижение его символического значения, умение создавать не только настроение, но и выстраивать смысловые ходы поосредством контрастов, гармоний  или легких вариаций цвета.   

   Выделяются два цвета -- желтый и зеленый. Первый символизирует напряженные духовные поиски человека, горение, путь, второй -- бытие в миру.  Картина «Освобождение» (2008), выстроена фактически в  этой двухцветной  гамме: зеленые горы мощно вырастают из земли и завершаются желтыми мазками. Небольшой  желтый дом и храм у основания гор как символ духовных поисков конкретного человека, и парящая женская фигура  выше всяческих мыслимых и немыслимых вершин тоже написана желтым.  Всё начинается с желтого и завершается им, но тональность этого цвета  в поднебесье успокоенно-медитативная с глубокими голубовато-зеленоватыми рефлексами.   Нежно-коричневые, голубовато-синие  краски аккомпонируют главным, усиливая или ослабляя контрасты и сопоставления, делая их то мягкими и гармоничными, то доводя до кричащих как бы иступленных  диссонансов, как например в картине «Окно души» (2007).

    В этой картине цвет также имеет символически-смысловое значение: изображены три окна:  левое закрашено  синим  -- цветом мечты, грез, детства; на плотном синем фоне изображены лошадка,  ящерка;  правое в зеленом цвете (символ мира профанного, земного) с пушистой веткой на первом плане, а среднее - удивительное окно: в сияюще белом  цвете с множеством рефлексов красного, синего, желтого мы видим   размытый образ собственной души, скользящей по времени от детства к старости,  или это наши прошлые и будущие жизни,  приходящие во сне или мистических видениях.  Неудержимый поток желтого цвета затягивает нас в это окно.

        Живописная система художницы эмоциональна, но она не плод спонтанных эмоций, а продумана.  Интенсивность и комбинация цвета в последних ее чисто декоративных работах, когда художница работает главным образом контрастами дополнительных цветов и пишет  красные цветы и мордочку пчелки, или красного жирафа на ярком желтом фоне  совсем не такая, как в первых  более мягких в комбинации абстракций, или интенсивно-динамичных  контрастних звучаний  работ 2008-2009 годов.

      В последних чисто декоративных произведениях художница достигает поразительного эффекта ограниченной шкалой красок:  вариациями  красного,  синего на желтом с использованием  больших плоских планов как в картине «Спасение человечества внеземными цивилизациями», 2009.  

      В творчестве художницы незримо присутствует трепетная душа   Востока. Соприкосновение с Индией, изучение ее культуры глубоко затронуло чувства художницы и раскрыло ее творческие побуждения, утвердило индивидуальность.  Неспешное и мощное  проявление духовной жизни человека в Индии  в  каждодневном, в мелочах, яркость красок  поразило её.

   Восток живет  не только в тематике её картин: «Индийские женщины», (2009), «Медитация», 2009, «Духовное пространство» (2007), «Освобождение» ( 2008) и т.п., но и в композиционном построении.   В картинах «Освобождение», «Спасение человечества внеземными цивилизациями»  кажущая случайность композиционного построения, фрагментарность, явное деление на два плана,  высокая точка зрения и ближняя как в япоской гравюре говорят о том, что художница  хорошо чувствует, знает восточное искусство. Эти  нетрадиционные приемы создают  несколько мистический образ самой картины, выводят на эзотерические знания: небольшие фигурки людей с мольбою поднимают вверх руки, и как ответ из  космоса накинутая сетка на Земной шар, спасающая человечество, ассоциируются  с информацией Друнвало Мельхиседека о завершении построения сетки сознания в 1992 году и активизацией духовной жизни на нашей планете.

     В декоративных работах Наталии  Чернеги экзотические вкусы Индии сплелись с украинским декоративным символизмом в одно причудливое целое. Но несмотря на то, что присутствует восточная тематика, композиционные построения, плавная линия рисунка -- декоративность в творчестве художницы все таки европейская, даже можно сказать постмодернистская,  порой ироничная, как например декоративный  фон картин «Храмовая ящерка», «Танцующие пятнышки африканского жирафика», который будто вышел  из нашего  детского мира (плетения тюли, занавесок), похож на  знаки удивительной записи мечты.  В празднично-торжественных последних работах  декоративного плана («Пчелка Майя», «Жирафик», «Храмовая ящерка») выявленна  огромная жизнеспособность и сила,  и оригинальность их состоит в том, что хаотично скомбинированные декоративные фрагметы  создают  совершенно особый  характер и очарование лоскутного  одеяла ризоматической современной культуры. 

           Хотя Наталия Чернега не занимается  постмодернистской философией, теорией современного искусства, как истинный художник она интуитивно чувствует и находит необычайно точные, смысловые образы, выражающие  специфику современного типа мышления, отношение к жизни, как например,  в  картине  «ДАНЕТ». Философи второй половини ХХ века толкуют о том, что критериев различения смыслов и нахождения надежных истин более не существует. Жизнь стала такой, что в ней господствует «данет»,  «доброзло», «жизнесмерть». Не различимость и спутанность критериев превратилось в главную  тему философских размышлений.  Жиль Делёз  предложил концепцию описания культуры как ризоматического  образования, то есть такого в котором отсутствует четкая структурированность, начало и конец, главное и второстепенное, смысл и бессмысленность  и т.п. «Ризоматическое» мышление характерно  для такого типа сознания, которое отказывается от сознательно выбранных позиций.  Разум человеческий идет к состоянию хаоса и лабиринта.  История  стала развиваться так, что в ней ушли опорные точки и координаты, исчезла ясность в жизни  среди двусмысленностей. По мнению Жака Дерриды человек стал жить среди неразличимостей.  Деррида, Делёз говорят об исчезновении дифференциаций и тотальной неразличимости смыслов.

    Художница нашла адекватный  ризоматичному  типу мышления  живописный образ, написав на холсте крупными буквами слово «ДАНЕТ». Плоскость картины  разделена  на две части: верхняя – без всякой перспективы,  плотно закрашенная насыщенно синим цветом (символичный цвет сакрального, божественного мира), где это слово написано четко, и струйки его стекают в   нижнюю часть: окутанный розоватою дымкою человеческий мир, в котором хаотично разбросаны  фигурки людей, принимающих этот духовный дар свыше.  

     Женское начало раскрывается в живописи художницы через наполненность поэзией, мягким  пантеистическим осмыслением мира. В серии картин «Красное солнце»  мелкие мазки с удлиненными перепутаны  массами на кустах и траве, создавая образ буйной растительности, дальних горизонтов, динамичных форм.  В пейзажах  проявляется талант художницы-мистика, утоляющего свою тоску по красоте в ощущении единства природы и человека, великой гармонии мироздания. Тяготея к мистике, визионерским  духовным  практикам Востока, она идет к «новому мифотворчеству», которое представляет не только первый видимый план мира, но и то, что скрыто за ним, ту неизвестную даль, которая часто бывает скрытой для обыденного сознания.

  В её свободных  иногда мелких,  иногда  бесконечно длинных, мощных, как бы приходящих из космоса, мазках  как в картине «Улитка, глазами самой улитки»  неуловимое ощущение  постоянного роста.  Положенные быстро и решительно,  мазки растекаются во всех направлениях.

   Линии в ее картинах носят характер законченности, создавая округлые формы предметов («Улитка, глазами человека», «Пчелка Майя» и др. )  и сохраняют  при этом  неуловимый оттенок непосредственности. Художница не пренебрегает и виразительной возможностью простых лаконичных линий.   Иногда линии имитируют гибкие травинки, стебельки цветов, иногда  скручиваясь и извиваясь, раздвигают пространство,  смело деформируют фигуру, контуры предметов, делая их более резкими и фантастичными по отношению к действительности, порождают  образы-видения  как в картине «Лебедь и караван  желаний», (2009).  

       В  ее картинах много притчевых  образов–символов, идущих от мистических прозрений,  веры в торжество гармонии,  светлого, доброго,  как в шестичастной  картине «Мана»,  (2009).   У картины могут быть разные толкования. Одно из самых распространенных на сегодняшний день понимания  «мана» - это дар (подарок), который имеет положительную энергетику для одаряемого. Но со временем она может стать для него отрицательной, если не будет сделан ответный подарок, или этот дар не перейдет другому человеку. В картине мы видим дар солнца, космоса человечеству в виде духовной энергии: в нижней  левой части картины люди с поднятыми вверх руками и над их головами парящая бабочка - во всех культурах символ души. В правой нижней части парящий  в медитации человек. В центре нижней части два существа соединены  коммуникацией, общением, «одариванием» друг друга, без чего невозможно существование общества,  социальности.   Центр картины  -- закрученная спираль (торсионное поле – материальный носитель духовного), в центре которой мужчина и женщина, держащиеся за руки.  Верхняя часть картины  -- мир космического: в виде нежных одуванчиков поднимается вверх от земли  ответная  «мана» людей космосу. Ученые сегодня доказали, что  для  существования  гармонии Вселенной  крайне необходима тонкая энергия человечества.  

     Эта, как и  многие другие картины художницы, дает простор для воображения зрителя. Бесспорно лишь, что это притча о любви, красоте, царящей в мире, сказка о добре и духовном прозрении, размышления о недолговечности, хрупкости  счастья, общения.  В  круговороте человеческой истории, жизни, мы как капельки божественного, вращаем не только колесо мировой, но и космической  истории.  Духовидческий символизм лежит в основе  хрупкой психической организации личности художницы, её тонких визионерских видениях других миров, утопий.

      Фактурность картин Н. Чернеги  необычайно  разнообразна, которая как и цвет, имеет не только декоративный эффект, но и смысловой акцент. В  картине «Пчёлка Майя»  краска так густо положена на холст, что видны ее выпуклые сгустки, которые  похожи на застывшие струйки густого мёда. В картине «Фламинго», (2004) тело птицы выходит за поверхность холста, подтверждая её переход из сноведений в реальность. Художница об этой картине  написала так: « В одном из снов я встретила птицу, которую раньше   не видела там. «Нужно показать её всем», -  подумала я  и схватила за лапку. Птица забила (захлопала) крыльями и сказала: «Отпусти меня, просто нарисуй и все увидят, какая я ».

     Нагромождения  штрихов, мелких завитков, разнонаправленного движения наложения краски, упрощенные линии и выразительный цвет, эффектность фактуры – весь этот арсенал  живописных средств выражает мир личностных переживаний.   

     Придя в искусство «со стороны» как непрофессиональный художник, Чернега привнесла  иную духовно-культурную традицию, чем та деконструвистская, медийная, которая господствует сегодня  в современном искусстве, и без которой вроде бы и не прилично стало говорить о творчестве художников.   Творчество Наталии Чернеги посвящено не просто выражению вечных ценностей основ мировой цивилизации как мог бы заключить поверхностный наблюдатель.   Её тема – это просто жизнь как философская проблема, то есть озадаченность, которая останется с нами до скончания времен.   На сложных изгибах художественного процесса  часто  людям, переполненным творческой энергией, но не связанными со школьными традициями и профессиональными нормами легче нежели другим сказать свежее слово. Некоторым покажется  искусство Чернеги странным, визионерским, заумным – у каждого есть свой выбор в трактовке и приближению  к смыслу. Она не делает ничего, что понравилось бы публике, свободна от конкуренции рынка, поэтому все её творческие поиски, ритм, цвет, фактура  подчинены созданию живописного  эквивалента духовной  сущности.   Такой опыт раздвигает  познавательные, эстетические границы искусства.     

                                                Доктор философских наук, проф. Медникова Г.С.

Осязаемость снов

Жизнь и сновидения - страницы одной и той же книги.

Артур Шопенгауэр

Древнеиндийские пособия для художников учили: есть всего четыре темы, чье воплощение достойно внимания. Первая среди них – добро, истина и красота; вторая – деяния и настроения (подвиги легендарных героев, завоевание любви, состояние тоски или счастья); третья – типы людей (брамины и нищие, добрые и злые царевичи, купцы, прислуга, влюбленные, изгои, разбойники); последняя же в ряду, но не по значению – тема божеств. Исполнение художественных робот по этим мотивам требовало от художника не только значительного уровня мастерства и знания канонических изображений, но и высочайшего духовного развития.

Индийские художники, чья гениальность не доступна пониманию современного европейца, принадлежали к сообществу йогов. Лишь полностью овладев духовными практиками, они получали право на создание храмов и священных образов. По преданиям, очертания земных обителей богов и бодхисатв, а то и целых городов, приходили к их создателям в пророческих снах. Не потому ли результаты их роботы превосходили все ожидания и походили более на сказку, эманацию потусторонних миров, нежели на часть обыденной реальности? Храмы Индии до сих пор поражают нас, насыщая всех нуждающихся духовной пищей и открывая перед нами новые, доселе неведомые врата.

Фантастические образы этих творений порой кажутся знакомыми: не несут ли они аромата наших сновидений - тех загадочных и неуловимых картин, которые произвольно приходят из глубины человеческой души, и так же произвольно рассеиваются? Тысячелетиями человечество старалось разгадать эти таинственные послания, приписывая их то воле божеств (Древняя Греция), то духам предков (Скандинавия), а то и затаенным желаниям, которые находят себе выход во сне (психоанализ). Дабы облегчить нелегкие поиски истины, люди старались художественно зафиксировать увиденное во сне. В Северной Америке образы из снов становились частью узоров для ткачества и плетения из бисера; аборигены Австралии изображали свои сновидения посредством точечных рисунков на коре деревьев, в то время как древние индийцы (а отчасти и современные) покрывали «сновидческими» картинами поверхность стен жилья.

Универсальное стремление к визуализации такого рода не случайно. Тибетские буддисты верят, что на протяжении суток человек пребывает в трех состояниях бардо (дословно «состояние между»): состоянии яви, сна и сновидения (которое является частью предпоследнего). Все они – совершенно равноценны и органически перетекают одно в другое, как и состояния жизни и смерти, а граница между ними – полностью эфемерна. Тибетские мудрецы учат: "Сновидения - это бесконечная сокровищница знания и средство познания многогранной реальности. Правильное использование сна увеличивает нашу жизнь, по меньшей мере, в два раза". Существует столько же различных видов смерти и сна, сколько и жизней. Чтобы научится использовать опыт, данный человеку во сне и сновидениях, необходимо научится осознано жить не только «по эту», но и «по ту» сторону засыпания. По сути, сновидение не является в какой бы то ни было мере более или менее реально, или же более или менее иллюзорно, нежели состояние бодрствования. Ведь оба они являются частью сансары (состояния, противоположного нирване, где властвует страдание и постоянные перерождения). “Все обусловленные дхармы похожи на сон, иллюзию, пузырь, тень, каплю, вспышку света; их нужно созерцать одинаково”, - учит Будда в Вайджра (Бриллиантовой) Сутре.

То, что европейский человек считает единственно реальным, материальным и осязаемым, на самом деле тоже является сном, иллюзией, майей, - учит буддизм. Познав одинаковую значимость обеих состояний, человек приходит к необходимости реинтеграции снов в свою действительность. Научившись осознанию снов, он может получить дополнительный жизненный опыт, а также расширить собственные творческие способности, обучится новым способам решать жизненные задачи, исследовать свой внутренний мир.

Вот почему восточное искусство столь мало напоминает наш опыт повседневности: оно черпает свое вдохновение далеко за гранью того, что кажется нам физически существующим. Учение древних упанишад связывает вдохновение с состоянием осознанных сновидений, когда спящий и его сон только кажутся разделенными, однако на самом деле являются неразрывно связанными. Сны же оказываются созданными из абсолютно тонкой материи, постоянно меняющейся и совпадающей на своем сакральном уровне  с божествами и демонами – космическими двойниками персонажей снов. Таким образом, все высшее и низшие уровни существования, аналогичные к христианскому раю и аду, находятся в душе человека и неотделимы от нее. Вот и настоящий источник визуальных образов, отображаемых в искусстве. Божества, демоны, все уровни космического устройства –  доступны созерцанию в глубинах человеческой души.

Центр, который активизирует появление художественных образов, философии, религиозных символов находится на уровне четвертой чакры, называемой анахата (дословно «без удара», или «звучание, которое не вызвано столкновением двух вещей»). Только человек, развивший эту чакру (символически изображаемую в виде двенадцатилепесткового лотоса малинового цвета), наделен возможностью к «извлечению» визуальных образов из своей души и их проецированию на предметы физического мира – будь то стена храма или холст. Настоящий художник, в понимании индийской философии, может являться транслятором посланий и поучений от богов, духов и бодхисатв, посредником между теми, кто еще не достиг соответствующего уровня духовного развития, и тем, что находится за кругами сансары, приближая, таким образом, освобождение (мокшу) первых от вечных мучительных перерождений.

Тема тесной связи сновидений и искусства уже давно проникла и в западное сознание. Современный американский исследователь Джил Мэллик, автор книги “Естественное искусство снов“, пишет: «Сновидения ставят перед нами вопросы, достойные доверия. Вопросы из глубин нашей «самости»; возможно из еще более дальних глубин. Мы можем выбирать – между беглым знакомством с ними и продолжительной, верной дружбой. Мы можем пообещать нашим снам, что будем петь их, танцевать их, смеяться их, выплакивать их, рисовать их». Для того, чтобы установить тесный контакт с этими чудесными знаками неизвестного нам мира, стоит понять, столь отличен их язык от того, каким рассказываются истории привычной жизни. «Сновидения, - пишет Мэллик, - это больше, чем обычные западные истории… мы ограничены их формами, в то время как искусство и другие способы, которыми культура рассказывает свои истории, не ограждены незыблемыми законами вступления-основной части-заключения; сны не ограничены ими».

Начало ХХ века обозначило решительный поворот европейского искусства в сторону от реализма и властвующей раньше литературности сюжетов к области интуиции, сновидений, бессознательного. Вдохновленные новыми психологическими и философскими учениями Фрейда, Юнга, Бергсона, Шопенгауера, художники-модернисты принялись изучать то, что не доступно поверхностному восприятию и проявляется через так называемое «автоматическое письмо» (широко применяемое сюрреалистами) и визуализацию снов. Новооткрытый и расширяемый в течении всего прошлого столетия психоанализ проводит ближайшую параллель между живописью и сновидениями: творческий процесс рассматривают как состояние сознания, при котором на "экран" (бумага, холст, сцена…), проецируются продукты бессознательного (фантазии, образы, символы). В то же время состояние сна является таковым, при котором продукты бессознательного проецируются на "экран сновидения" (некую сцену, на которой разворачиваются события сновидения).

Именно отсюда начинается отсчет истории орфизма, абстракционизма, сюрреализма, многих других течений модернистской живописи. Учение Василия Кандинского о «музыкальном звучании цвета и линии», их существования вне человека и физических законов, можно сопоставить с индийскими представлениями о функции визуального образа как транслятора сообщений извне (и изнутри одновременно) человеческой души. Столь почитаемый в прошлые столетия реализм был зачислен в категорию «салона» и отметен на задворки нового искусства как несостоятельный перед лицом новых задач, поставленных перед живописью, а именно перед поисками и визуализацией «внутренних ландшафтов души».

«Большинству людей, которые уверенны в собственном творческом бессилии, когда-то сказали, что «это не похоже на дерево», разочарованные, они больше не возвращались к творчеству, - пишет Джил Мэллик, рассуждая о столкновении естественной тяги человека к визуализации и укоренившихся законах «правильного» искусства, - Я же уверен, что первостепенной важностью обладает не «продукт» творения, и даже не «искусство для искусства», а «искусство для души». Сон – это искусство для нужд души». Психолог уверен: сегодня пришло время обратить внимание на древние культуры, искусство которых – не достояние элиты, а естественная среда существования человека: «В индианцев культуры Пуэбло есть прекрасное слово «po-wa-ha». Эти люди настолько творческие – среди них множество живописцев, скульпторов, ткачей – но нет слова для обозначения искусства. «Рo-wa-ha» можно приблизительно перевести как «творчество», но дословный его перевод – «вода-ветер-дыхание», и это дух, который пребывает повсюду одновременно».

Искусство неевропейских народов в ХХ столетии становится источником вдохновения для множества западных художников. Африканской, иберийской скульптурой увлекались Амадео Модильяни и Пабло Пикассо, экзотические пейзажи в стиле неопримитива создавал Анри (Таможенник) Руссо, к индийским и индианским мотивам обращались Пауль Клее и Хуан Миро. В архитектуре идеи интуитивной спонтанности сновидений воплотил Фриденшрайх Хундертвассер, автор известнейшего дома его имени в Вене. Творчество экзотических народов становилось для всех них школой наивного и свежего восприятия мира,  а также привносило метафизическое начало в рационалистичное искусство прошлого.

Известнейший художник-сюрреалист Джордж де Кирико в свое время предложил своеобразную формулу модернистского искусства: “Не надо забывать, что картина всегда должна быть отражением глубокого ощущения и что глубокое означает странное, а странное означает неизвестное и неведомое. Для того, чтобы произведение искусства было бессмертным, необходимо, чтобы оно вышло за пределы человеческого, туда, где отсутствуют здравый смысл и логика. Таким образом, оно приближается к сну и детской мечтательности”.

В творчестве Наталии Чернеги симультантно действует прошлое и современность; Европа, Азия, Африка, доколумбова Америка - они то проскальзывают в отдельных роботах, то сплетаются воедино. А обьединяет их чувство недосказанности, загадочная дымка сна, которая только намекает и приоткрывает вход, но не заставляет зрителя покидать привычные условия „реальности”. Следовать или же не следовать по следам художницы – ваш личный выбор. Ведь сны – субстанция тонкая, и как утверждал один китайский мудрец, раз осознав себя бабочкой во сне, после пробуждения сложно поверить в то, что ты не бабочка, которой снится, что она китайский мудрец.

Ольга Куровец, культуролог