* * *
В Житомирській області новим брендом може стати ягідництво
* * *
Рамос тренеру Севильи: «Да здравствуют мужики с яйцами»
* * *
1917 року народився Ніколас Орешко —найстаріший живий кавалер Медалі Пошани(США) у 2011-2013 р, українець
* * *
Завод ім.Малишева спростував інформац.про розірвання контракту з Таїландом і готує передачу чергової партії«Оплотів»
* * *
знаєте тих дур, які ревнують хлопця до всього, шо рухається і нє? то я))))) якби могла, ревнувала б і до себе
* * *
Не бажаєш оглухнути - вдавай із себе глухого. © Кен Кізі. "Над зозулиним гніздів’ям"

"Все будет — и дожди, и грозы..."

13:40 11.02.2009

***

Все будет —

и дожди, и грозы.

Не будет слез,

но их заменят гроздья винограда.

Стихи и проза —

мишура —

хлопушки, конфетти.

До Карнавала нужно дорасти,

как до Голгофы.

Но в тело тишины впиваются гвоздями строфы.

Крестись и веселись, последний клоун октября —

не зря ты посвящен был в таинство разлуки,

а потому —

тебе и карты в руки,

крапленые осенним дождичком в четверг.

Они помогут одержать тебе победу,

когда на кон

партнер поставит тридцать три серебряных монеты.

Ты, главное,

не прячь глаза за карточным раскладом.

Взгляни —

опять остались вы одни,

опять сидите рядом —

ты и отражение твое.

Играть вам — не переиграть вдвоем.

Отныне, присно…

 

Прыснули от смеха небеса.

 

***

Не просить у тумана прощения

за хождение

за три моря,

три горя.

И весло помелом послужит,

если знаешь куда лететь.

И легки пироги на поминках,

если вовсе не знаешь покойника.

Много познано

розгами.

Лозами

перевязаны руки

танцующих.

В трех соснах,

в трех крестах,

в трех словах

заблудились.

Протянули ладошки к небу,

словно ложки к обеду,

в ожидании манны,

но падает сверху пепел

из прорехи,

а может из раны…

 

***

Помнится, была бессонница,

дырявый плед и тусклый свет.

Писал стихи я,

как в тюрьме:

два слова на бумаге —

семь в уме.

Так обретало силуэты мое молчанье,

и я терял ответы в ожиданье вопрошанья.

Кто выдумал меня —

тот был большой шутник,

Мой лик

пиши хоть сразу на икону.

По телефону

ты посылала бесконечные гудки.

Виски дрожали,

как мембраны.

В стакане так штормило,

что я не смог держаться на ногах.

Весы Фемиды покачнулись,

и снова из-под ног ушла земля.

Хрипя,

скуля,

я силился впитать всем сердцем небо,

чтоб перевесить троеточие,

стоящее перед моим рожденьем.

 

Да, помнится, была бессонница

необозримая, как пустота.

От холода

слова в стихах друг к дружке жались,

пытались хоть так сберечь тепло.

Мне с невезеньем повезло —

Харон мне подарил весло,

сказав:

—Плыви

в любую сторону

любви!

 

***

Бумага стерпит все.

Но дни проходят,

и знак вопроса

желтеет, обрастая пустотой.

А мы все грезим,

что «вот с той,

вот с той страницы

начнется самый главный текст».

Но мы —

лишь листья

рукописи

Бога,

без эпилога и пролога.

 

А мудрецы,

достигшие пробела,

говорят:

—Рукописи не горят.

Да-да, мы знаем:

они чадят

и долго-долго тлеют

в ладонях

тех, кто каждый вечер

возвращается в Помпею.

 

***

У тех, кто след не оставляет,

всегда есть шанс

бродить по кругу.

Но ветер рвется из тисков

протянутых ладоней

к другу.

Чего бояться?

Ухмыляться

при виде двойника,

смотрящего из зеркала.

Накаркала ворона

познать периметр перрона.

Но ничего,

ведь даже ангелам осенним не дано,

уйти на дно

бесследно.

Бледно-бледно

мерцает свет в конце туннеля.

Но как же память надоела!

Ведь требовалось

только лишь одно —

поверить: небо –

оно есть – НЕБО —

просто – ДНО.

 

***

Сижу,

молчу

до самого утра

и озаренья жду,

но голос свыше

мне говорит:

—Пожалуйста, потише.

И я в недоуменье

прижимаюсь ближе

к свече,

к тебе.

А звезды —

ниже,

воздух —

холодней.

Дней череда —

разорванная Мебиуса петля.

А за окошком дремлют тополя.

Они, как я,

врастают в пустоту.

Скользят по белому листу

тени.

Нет смысла больше

сопротивляться лени.

Но снова слышу я

Твой голос, Боже:

«Когда же ты поймешь,

что все одно и то же?!».

Мурашки бегают по коже,

и я, уставший, отвечаю:

—Что же,

я знаю,

что когда-нибудь растаю

снежинкой на Твоих устах.

Ну, а пока еще не выпад снег,

Я буду верить:

Человек — на все готовый.

Ведь он — венец природы,

Хоть и венец терновый.

 

***

Сумерки.

Меркнет НЕТ,

сказанное большими буквами

Вами, говорящими со мной

о чем-то важном.

Номер телефонный —

инвентарный номер

тоски,

и сны

осеннего трамвайчика.

И как это Вам в голову пришло,

что шило в мешке не спрятать?!

Вы ведь прекрасно знаете,

что слова предают нас

на каждом шагу,

мы их —

на каждой букве.

А потом выясняется,

что наши разговоры —

воры,

вечно попадающиеся

на кражах со взломом.

 

***

Ну, вот и ты,

как сочный персик,

поспела.

Успела…

Сладкотелая сирена.

Спеленала паутиной обещаний

продолженья.

Под сердцем жженье.

Там скоро что-то возгорится,

возгордится,

возродится

из пепла пепел.

Да, я так раскален,

что клен напротив загорелся,

лишь я подумал:

«Ты и я…

Небытия… небытия…»

Шепчу, как рыба на песке,

на простыне.

«Не… не…

не уходи».

Один,

как Один,

пригвожден копьем

секундной стрелки.

 

Рассвет.

Сквозняк,

и нараспашку форточка.

Куда?

Куда ты подевалась?

Где персик мой?

Одна лишь косточка

осталась.

 

***

Речь человека течет вспять.

Спятила что ли?

Пятится,

жмется к пробелам–пробоинам.

Шум и гам в середине слова,

в сердцевине Дерева Языка.

Тишина стоит по ту сторону речи.

Плечи, расправив, строка

Ока Всевышнего ищет.

Свищет на белом листе знак вопроса.

Просо троеточий рассыпано

между выдохом-вдохом.

По крохам сгребаем запретные сны

на каравай греха.

 

***

Я буду звать Вас «Маленькое Чудо».

Вы так чудесны,

так прелестны,

Вы, как кудесник,

интересны

в конце,

когда сорвете все покровы

и тайну фокуса представите

как сущий пустячок.

Чок-чок —

ваш каблучок стучит тихонько по паркету…

А дело близится к рассвету,

а тело близится к ответу.

И мой вопрос

так гордо возвышается над Вами…

Быть или…

Ну, конечно,

Вы, как всегда, сказали «ИЛИ».

Иллюминаторы задраив,

мы отправляемся на Крит.

(Я, к счастью, даже брит сегодня).

Дня три не будет нас на суше —

эх, мать-земля,

пропали наши души!!!

 

***

Аплодировал Аполлон

красоте своей неземной,

Но отчетливо слышал я,

как идешь ты ночью за мной.

Ты все думала, что незрима,

только дыма нет без огня.

Так что лучше иди открыто,

как в открытую грудь весна.

Крылья веслами не заменишь,

так что, знаешь,

маску сними,

все равно я слышу,

как губы

дрожат.

Не волнуйся.

Прими

от меня этот дар

смиренья.

Безвозмездно.

Без звезд небо.

Слышишь,

дышит мое тело?

Видишь,

руки поют песнь?

Суламифь,

Соломон —

дети.

Все играются.

Боже,

Давид,

ты раздел эту горькую правду…

над которой смеется Лилит?

 

***

Экватор осени.

Аборигены,

не знающие слов.

Лишь танцы

им служат для общенья,

ведь мгновенны

любые наши песни.

Твои пальцы

перебирают мои струны.

Твои ресницы…

Осень…

Птицы…

Я все гадаю,

что будет дальше,

когда устанем мы

от фальши?

Осенний покер.

Мне очень трудно блефовать —

ведь у тебя под сердцем джокер.

Твои глаза…

Мне нечем крыть твои вопросы —

в моем раскладе нет туза.

Ты победила, Пиковая дама.

Какая драма!

Какой печальный, грустный сон.

Экватор.

Осень.

Миль пардон!

 

***

Играем в прятки –

пятки сверкают

тех, кто остается навсегда.

На вес золота им будет слово ДА,

когда в вопросе

быть или не быть

исчезнет все,

а Гамлет не исчезнет.

Как быть?

Как сбыть такой товар

могильщикам полночным,

склочным,

пришедшим истину копнуть

поглубже

и тут же

в почву

посеять семена

грядущего ответа?

Но на исходе лета

опять играет в прятки

датский принц,

пытаясь скрыться

в калейдоскопе лиц

прохожих

похожих, как один,

на череп Йорика.

К чему риторика,

когда из пустоты

его глазниц

по-прежнему струится лава

слез?

(Хотя минуло столько лет!)

О, бедный Йорик,

ты-то знал,

что быть или не быть —

на самом деле не вопрос,

а лишь ответ.

 

***

Веревочная лестница мысли.

Куда нам — вверх или вниз?

Каприз —

изысканное искусство —

искушение –

боль утрат.

Утро.

Прозрачная дымка над городом.

Бросьте, не надо ворошить,

шить белыми нитками

черную шаль.

Мне ничего не жаль.

О чем говорили, помните?

Помпезность.

Помпеи.

Пепельный сон.

Мадам,

Вы забыли вчера одеться,

и теперь обнаженная ходите

по комнате

мимо зеркал.

Нет, не стоит втискивать тело в одежду,

одежда — мираж.

И без нее Вы мне нравитесь больше.

Садитесь,

нет-нет, не сюда,

лучше мне на колени.

Я расскажу Вам…

А впрочем,

чем еще Вас могу удивить?

Я, у которого смерть простодушна,

как дворник,

сметающий листья,

с Монмартра.

Душно —

разденусь и я.

Аминь.

 

***

Твои глаза —

исток

осеннего дождя.

Три летних месяца —

осколки терракоты,

лежат на берегу

в объятьях выцветшей травы.

Я не хочу быть археологом любви,

уж лучше —

современником Помпеи,

участником Потопа

или —

(если быть смелее) —

то все равно кем.

Я не хочу спасаться от судьбы.

сворачивать с пути,

где в вечность убегают

соляные

столбы,

как верстовые метки

приближенья.

Но я прошу,

молю Тебя, мой Боже,

не надо больше вехи отмерять

засечками

на сердце и на коже.

 

***

Уста устали устилать цветные бредни.

Тела – телеги наших душ.

Скрипят пятки.

Хотел летать —

латать пришлось небо.

Игла глаголила стежки.

Поэзию по лезвию катала с горки детвора.

До дыр протерли купола глаза слепых —

чуда бы чуток,

глоток.

Не взять ни в толк,

ни в прок.

Прокрустовы мозги.

Пророк продрог

от всех дорог исповедимых.

Дай Богу – божье,

а кесарь сам свое возьмет.

 

***

Себя познать —

как в драке разнять

двух друзей-«не разлей вода»,

«не развей беда».

Кто первым начал с плача?

А может быть иначе?

Себя познать —

как закричать

во все глаза в пустые небеса

одно единственное: «Я!!!»

А может быть ничья?

Себя познать —

как опоздать

на поезд,

что с третьего пути всегда стоит на месте.

 

***

Тишину подразнивал язычок речи.

Ночь пролитым вином

текла по скатерти снега.

Мы запомним с тобой этот вечер —

финиш нашего забега в вечность.

Ни оваций, ни криков «Браво!»,

ни серебренников,

ни скупщиков душ.

Только строчек горячая лава,

прожигающая пустоту,

и тушь

с ресниц твоих

ручейками бегущая по лицу

Мы могли бы иметь крылья,

но зимой они — лишний груз.

Каждый день

со стола вытирая пыль,

я себе говорил:

«Клянусь,

этот раз будет последним —

со следующего финиша

непременно вернусь

к началу, к тебе, к истоку».

Но что проку в моих словах,

если они

как пепел

рукописи

легки?

Вот опять мы бежим с тобою,

хоть и рядом,

но снова

наперегонки.

 

***

Слова ушли,

исчезли в тишине.

Закат сменился ночью.

Как-то странно.

Вдыхает влажный воздух сон-трава.

И снова ноет Ноевая рана.

Я не могу узнать тебя —

сними лицо.

К чему нам эти маски?

Имена

корнями проросли

сквозь мякоть сердца

и ждут от нас плодов

запретных.

Но ты давно уже не Ева…

На исходе

твой поцелуй,

подаренный вначале,

когда ты, прислонившись к моему плечу,

сказала:

—Слов не надо и Вначале…

 

***

Не обольщайся, мальчик,

что все — иллюзии, мираж.

Отнюдь,

все далеко не так.

Вот блузка, блюз

и бриз ночного моря.

И если убежишь,

простишь себе ты вряд ли.

Яд лил в бокалы августа бармен

в костюме белом.

Ты латы на себе растапливал,

как льды, горячим телом.

Озирис озирался на Луну:

ну… ну же…

Уже к полуночи подходит время…

 

Наутро —

ничего,

лишь миражи,

реальнее любого бреда.

Не обольщайся,

обольщенный мальчик —

ты там не был.

 

***

Рукой прикрыл Луну —

тепло и сонно.

Ты можешь не спеша поведать тайну

о том, что видела в Раю.

—О, там прекрасные цветы,

и потому заметила не сразу

на Дереве Добра и Зла

безумною рукою нацарапанную фразу:

«Здесь мог быть ты…»

 

***

Изобретая способы сбежать

из мира одиночества,

он бредил

просторами,

размытыми Потопом.

Он был чудак —

чудовищный чудак,

но чуткий.

Вот и сейчас,

когда слова,

подобно зернам риса, слиплись

в кашу из топора,

которым он под корень срублен,

чудак молчал.

А что он мог сказать,

когда имеющие уши — слышат,

и слушают до тех пор,

пока не превращаются в насосы,

гоняющие Истину

туда-сюда

из уха в ухо,

туда-сюда

из уха в ухо…

 

***

Когда ты чувствуешь,

что в сердце навсегда созрела

запретным плодом

бесповоротность,

Ты понимаешь —

Ева съела

не то, что дал ей Змей,

а что она взяла у Змея!

 

***

Возвращения и новые расставания.

Все время кого-нибудь, что-нибудь ищем.

Наматывая на себя нити дорог,

превращаемся

в клубок Ариадны,

ведущий нас на порог

к Минотавру.

А мудрецы говорят:

—Идите в себя!

В себя — слишком просто,

думаем мы.

И уходим

в чужое сердце,

но там пусто —

хозяин его

ушел

кого-то искать.

 

***

За горизонт уходят лица,

а мне не спится.

О спицу спицей стучит соседка за стеной.

Ночь зарастает тишиной.

Ты, милая моя, спокойно спишь:

на идиш видишь сны,

на греческом — моря,

а на санскрите — суть.

Уже давно пора и мне уснуть,

но мысленной с тобой веду я разговор —

мой бесконечный спор в одни ворота

водоворота.

Я устал.

Свисток финальный прозвучал —

на кухне чайник закипел.

Опять я не успел себя познать.

Что ж, выпью чай и тоже лягу спать,

а там, как знать,

быть может, повезет,

и я во сне увижу жизнь

на ясном и понятном мне

наречье, сленге, языке…

 

***

Я говорил с тобой,

как говорят деревья

с тишиной,

А сказка,

что рассказывал тебе,

была придумана не мной,

но в ней шла речь лишь о тебе —

и я стал Словом!

Наша встреча

случилась на листе какой-то тайной книги.

И Бог читает нас

как предложенье

с троеточием

в середине.

 

***

Горячий чай и невзначай

произнесенное: «Прости».

Кому?

Да не кому, а за кого:

за тех, кто не пришел,

не прилетел, не добежал,

забыл дорогу и пропал.

А дом стоит,

и в доме стол,

и стул, ковер,

и телефон

молчит,

и он, и я, и тишина.

Беда.

Куда же без нее?

Беда — приманка счастья.

Кровавая ловушка для удач.

Не плачь.

Да я не плачу.

Пишу стихи.

Чем больше строчек,

тем больше я один.

И вот —

озноб.

И лоб горяч —

я заболел —

я слишком много съел

холодной пустоты.

И взгляд застыл,

и все застыло.

И было утро на цветах,

и сон мой в заспанных глазах,

Дом, стол и стул, и я,

пожизненной живой,

брел долгим бредом за тобой.

 

***

И еще сотни лет

мог бы длиться потоп,

И еще сотни лет,

мог бы я говорить:

«потом, да потом…»

Но вдруг грянул аккордом декабрьский снег —

и ты тихо вошла в мой ковчег.

—Вот и все, —

ты сказала, —

суши весла.

Пора

отправляться на дно,

ибо там —

небеса.

 

И растаял ковчег.

И свершилась

ЗЕМЛЯ.

 

***

Тоскливо ива с берега глядит

на все мои потопленные судна.

Дна хватит всем —

была бы тяжесть не всплывать.

Прослыть глубоководным, в общем-то, не трудно,

но нудно ощущать в себе водицу.

Ну, как с таким водиться?

А, впрочем, даже птице

жабры не помеха!

 

***

Когда живу,

не разбирая смысла —

мелькают числа,

как вокзалы

в окне вагона,

убегающего прочь.

Ох, не морочь мне голову пожизненным бессмертьем,

ведь я приговорен гореть огнем,

быть изначально в состоянье пепла,

горизонтально жить

по отношению к ладоням.

Вот так:

лишь лунный лучик —

мой попутчик.

 

***

Дожди гурьбой за мной ходили,

топили проливной тоской.

Да, утекло любви с тех пор не мало.

Перестало время бегать наперегонки.

Виски

дрожат от пульса.

Утопленники

сбились с курса:

тонули в теплые края,

и вот —

объятья Севера.

Куда теперь?

В какую дверь?

В чьи лица

стучаться

перелетным птицам?

Развязка близится к весне,

но кто-то силится во мне

не верить в очевидность.

 

***

Нечего терять?

Это полбеды.

Нечего найти.

Некуда уйти.

Сны полны воды.

Захлебнусь.

Уймусь.

Призадумаюсь:

Нечего продать —

не за что купить.

Так и подыхать,

словно уходить

в скользкие ладони,

в общие вагоны,

в потные притоны,

в точные шаблоны.

Слишком быстро думать —

может занести.

Не свести концы —

не попасть в отцы.

Воровать чужие горести и страхи.

Надувать в шары

вдохи,

стоны,

«ахи».

В смирительной рубахе

смирению учить.

Выть…

Выть…

Выйти прочь.

Звездой назваться

и взорваться.

Одарить вас теплым пеплом,

Теплым пеплом вас согреть.

 

***

Тебя принявшая

зима уставшая

прижалась к солнышку

и

кап-кап на донышко

небес сияющих,

тебя прощающих.

Упорно складывал

грешки в мешки

своей бессонницы.

А память ежиком под сердцем колется.

Все успокоится

дремучей радостью,

бескомпромиссной ночной усталостью.

Наверно, кто-то

в безумной спешке

забыл сказать:

—Над этой речкой

не возводил никто мостов,

а берегов в помине нет.

на тысячу далеких лет…

 

…все изначально

так печально.

 

***

Еще тепло

мое отсутствие,

еще звенит

во мне твое напутствие

матерым матом.

И вдруг из рук вспорхнул огонь.

Со всех сторон случилась ночь.

Ох, наловчилась душа моя скитаться прочь.

прочь от небес,

все через лес,

через овраги,

через бумаги,

прочь от земли

через узлы,

через столы,

такой-то матерью,

крещен.

Дорожкой-папертью —

прощен.

Но, как дрова горят слова в печи Емели,

мы все пропели в дым…

 

И между нашими губами

лишь паузы исходятся дождями.

 

***

Никто

Никто меня не ждет,

куда бы я ни шел:

Юг-север, Рай и Ад,

верх-низ, проклятье и спасенье.

Картонные набаты

зовут к обедне

обделенных, бедных.

Обещанные пряники черствы.

Но львы заката

восседают гордо

На троне дрогнувшего Вавилона.

Только собаки лают.

Гималаи

хранят святыни.

Стынет чай

на кухне.

Ух-ты,

какая девушка прошла

по тихой улочке

осеннего Парижа.

Все ближе, ближе

Финал феерий,

ересей.

Ах, Моисей

все сеет заповеди:

Азмы, Веди

морали,

али невдомек,

что заповедник пуст.

Хруст веток —

кто-то к нам идет.

Но вот беда —

никто его не ждет.

Никто.

 

***

Перебирая струны, Арлекин, смотрел в окно.

Сегодня там показывали осень.

Вот так все бросить и уйти.

Сбежать! Удрать и затаиться.

Но был сентябрь.

Ночь.

Желтели маски

и опадали,

обнажая лица.

А с циферблата сползало время

змеиной кожей.

Луна сжигала душу.

Он завыл:

«Зачем меня Ты не покинул, Боже?!»

 

…и покатились звонко капли —

осколки стеклянных крыл.

 

 

 

***

Юнона.

Юность.

Грех любви.

Лови в ладони смех вакханок.

У ног твоих лежит Итака

и полупьяный Одиссей.

Сей в эту землю сладкий пот —

потопом прорастет твой выдох.

Последний виноград пленит

хотя бы тем, что он последний.

Но молодость живет в веках,

венках

из полевых цветов.

Лови!

Юнона.

Юность.

Смех любви!!!

 

***

Как аукнется —

так откликнется,

коль не слюбится —

значит, свыкнется.

Припаяется

слово с дельцем.

Сочетается

водка с перцем.

 

Ух ты, здорово,

льется олово,

жаль, не пенится —

ерепенится,

отливается в формы нужные.

Брючки новые —

отутюжены.

Жизнь —

на выданье.

Ой, красавица,

только платьице

воском плавится.

Обнажается

красна девица —

очень хочется,

сильно верится.

Простынь скатертью

мужу стелится,

а шампанское

в сердце пенится.

Брачным ложем

жизнь покажется.

В сладкой лжи —

не раскаяться.

 

Вместе,

рядышком,

гладким камешком,

быстро с горки

покатились —

только-только —

поженились…

 

 

***

Проходили

сквозь огонь и вонь,

сквозь погоду, воду,

трубы медные, трубы бледные,

карнавальные и анальные.

Заслужили… Простудили…

Потужили и запомнили.

Помянули,

да икнули.

похмелились

и женились,

как деревья с солнышком,

как бродяги с полюшком,

как уздечка с конюхом,

как Аллах да с олухом.

 

Славься, беспредельное

счастье самодельное.

Разнесло гордыню,

словно белый парус.

С кем уйду я?

С кем останусь?

 

Я тебя люблю —

сукой заскулю.

Я тебя молю —

спеленай меня

нежными руками,

волосами,

пахнущими скошенной травой,

строчками,

ласкающими душу медовой,

щемящей, да щенячьей радостью,

безрассудной шалостью.

Слышишь —

третий вопль курицы

с чужой пустынной улицы?

Скоро будет зорюшка

горевать у донышка

безразмерной памяти,

безраздельной радости,

бесконечной слабости.

 

Ты прости мне, милая,

в дверь ко мне стучатся

ничем невозмутимые

гости чернокрылые.

Меня они погубят.

Ждать они не любят —

надо открывать...

 

***

Только усталость осталась.

Устилалось ложе ложью.

Исходил смерть вдоль и поперек.

Впрок запасался надеждами,

словно зимней одеждой.

Невежда, что с меня взять?!

Не ведал, что осень на дне бокала

так же безмерна

и верна своим дождям,

как я — своим мечтам.

Не ведал, что когда высыхают слезы,

прорастают в сердце пустыни,

а там и миражи, и оазисы бесшабашности,

но большей частью все пески да пески,

псы и послы иных Зазеркалий.

Ох, долго долги еще раздавать

всем у кого не взял, не украл.

Только усталость осталась.

Но ничего, зря мы маемся:

небо круглое —

встретимся еще,

рассчитаемся…

 

***

Вкривь да вкось.

Вынь да брось

из-за пазухи кость,

из души своей злость.

На авось

понеслось

что хранил,

что давил

в себе, словно грех.

Смех, да и только:

—Горько!

 

Пьяная,

рьяная,

обретенная,

поцелуем скрепленная

родня.

Не меня,

не меня,

чур, не меня!

Но до дна,

до самого дна...

Не смог вечно греть

снежинки

на шее,

замерзли

и льдинами

сковали дыханье —

мотыльковое порханье.

Телом накрыл

ростки своих крыл,

но проросли

сквозь сердце,

вцепились в небо

и тянут вверх.

Смех, да и только:

—Горько!

 

Сколько, сколько —

а все мои.

Пляши,

эх-ма, полька!

Ложкой,

брошкой,

ножкой,

ножкой:

левой —

страшной стервой,

правой —

всей оравой —

налетай!

Скрежет...

скрежет

зубов,

мозгов,

замков

и чувств.

Арена утех.

Смех, да и только:

—Горько!

 

Бельем скрутиться

и выдавить,

вымолвить,

выродить,

выстрадать

благодарность,

солидарность,

орбитальность

рук надежных,

глаз балдежных,

безнадежных язв и слов,

и картежных шулеров.

Неминуемый успех.

Смех, да и только:

—Горько!

 

Кружева

разжевал под салат.

Вкусом стало все едино

у кретина.

Жизнь — малина.

Колыхнулась вдруг гардина…

Песня стала, как резина —

тянется и тянется,

мается и мается,

водкою икается.

Отчаяньем прославится

моя сорви-головушка.

Горюшко ты,

горюшко.

А судьба —

как полюшко —

где укрыться молодцу?

Разве что в колодце?

Рыщут богомольцы —

несчастные питомцы

милостыни

да сырости,

серости

да верности.

У Пилата плату требуют.

Не ведают,

что предают,

и что наследуют,

передают

от поколенья в поколенья

в крови, в варенье —

по колено,

все — хорошо!

Душа — не тленна!

Ведьмами кружатся

в зиянии прорех.

Смех, да и только:

—Горько!

 

Всем скопом скопцы —

родные отцы —

учат чад своих малых:

—Дай вам Бог

на порог пыль сапог.

 

...и звенят бокалы лихо!

Тихо...

Тихо...

Взгляд струится

от меня к тебе,

от тебя ко мне

и к весне.

Вот такая нынче полька.

Смех, да и только:

— Горько!

 

 

***

Настроение как в бездну кануло,

лентой траурной дорожка тянется.

Поломается да исправится.

Поругается да поладится.

Руки к солнышку потянулись,

да вот ноженьки споткнулись.

 

Откровение — окровавилось.

На груди медаль вдруг оплавилась.

Хлеб да соль — людям маленьким,

гроб да холм — людям стареньким.

А вот парочкам — всем по чарочке,

и в последний раз в пляс «цыганочку»,

чтобы рвалось все от отчаянья.

Разгуляйся, мое неприкаянье!

Только времечко малой капелькой

по стеклу бежит, по щеке течет.

Кто за ним пойдет — сто дорог пройдет, сто мостов сожжет, столько раз солжет,

что и сам себе не поверит боле,

даже в самой страшной боли.

В поле — ветер,

В сердце — пепел,

В боги метил — не попал.

Чертом быть — сам отказался.

Так и вышло по весне,

встал, пошел и оказался

в тишине…

 

Поллитровку мне

девка ставила,

настроение

как в бездну кануло…

 

 

***

Как смотрел бы Орфей

в глаза Евредики,

на земле,

если бы он не обернулся

взглянуть на нее

в аду?!

 

 

***

Можно родиться Богом

и умереть в проклятьях.

Жизнь может стать предлогом

к страданиям на распятье.

Натянуты струнами жилы,

заломило от ветра крылья…

Господи, дай мне силы,

чтоб пережить бессилье!

 

 

***

Тихо вянут окна,

тихо стонут рыбы.

Выцветают лица,

и тускнеют нимбы.

Хочется напиться,

хочется зарыться

В чьи-нибудь ладони,

мягкие, как крылья.

Артур Ярин (Алексей Купрейчик). Стихи