* * *
В Житомирській області новим брендом може стати ягідництво
* * *
Рамос тренеру Севильи: «Да здравствуют мужики с яйцами»
* * *
1917 року народився Ніколас Орешко —найстаріший живий кавалер Медалі Пошани(США) у 2011-2013 р, українець
* * *
Завод ім.Малишева спростував інформац.про розірвання контракту з Таїландом і готує передачу чергової партії«Оплотів»
* * *
знаєте тих дур, які ревнують хлопця до всього, шо рухається і нє? то я))))) якби могла, ревнувала б і до себе
* * *
Не бажаєш оглухнути - вдавай із себе глухого. © Кен Кізі. "Над зозулиним гніздів’ям"

ЛУНОПАТ

14:30 16.08.2007


Максим Курочкин

ЛУНОПАТ

 

Пьеса о том, как некий Чижевский (не тот, который ученый) отправляется вместе с Савинианом де Сирано (тем, который де Бержерак) на Луну и другие небесные тела

 

 

 

 

 

Действующие лица:

 

Господин Мовьер (Бержерак) – писатель с маленьким носом или вообще без носа
Чижевский – обозреватель
Герцог Арпажон – покровитель Мовьера
Никола Лебре – друг Мовьера
Тамара – домашняя работница
Волан – проститутка, игрушка ветра
Сорок Дырок – проститутка бабушка
Журналист – девочка на первом задании

 

 

 

 

 


Сирано де Мовьер (Бержерак). Французский писатель и драматург, обязан своей посмертной славой Эдмону Ростану, который написал пьесу о его жизни.
Родился в Париже в1619 году. Ученик философа Гассенди. Мушкетер. Задира. В 1640 при осаде Арраса был тяжело ранен и завершил военную карьеру. Занимался литературным трудом, страдал сифилисом. Находился в оппозиции к партии кардинала Мазарини. В своих произведениях описал:

  1. Вечные лампы;
  2. Космическую трехступенчатую ракету;
  3. Ощущения человека в невесомости;
  4. Действие закона тяготения;
  5. Трансконтинентальный перелет на летательном аппарате;
  6. Прибор, предназначенный для записи и воспроизведения звуков…

 

…множество других интересных вещей и вымышленных миров.

Умер в 1655 году в глубокой нищете. После болезни вызванной несчастным случаем. Обстоятельства, предшествовавшие смерти, до сих пор остаются невыясненными.

 

 

 

БРЕД

 

Большая студия, образованная от совмещения нескольких комнат. Женщина в красных резиновых перчатках пересаживает эхмею из синего горшка в желтый. Мужчина, держа в одной руке пульт от телевизора, а в другой радиотелефонную трубку, ест чипсы.

Тамара. Вы же не отдыхать едете.
Диалогист. Мы же не отдыхать едем. (В телефонную трубку). Жабчик, эта тварь не подписала командировку… А что я могу сделать?.. А почему ты на меня кричишь?.. Я на тебя не кричу… Я… Да. Да. Я ему все скажу…
Тамара. Скажи, что я эхнею пересадила.
Чижевский. Змееныш, не волнуйся так… Я понял, да… Я ему все скажу… Да. Я понял… Тамара эхмею пересадила. (Смотрит на цветок.) В желтый… По-моему, с балкона. (Спрашивает домработницу.) Земля с балкона?
Тамара. С балкона. Из рамсторовского пакета.
Чижевский. С балкона. Из рамсторовского пакета… (Смотрит вопросительно на Тамару.) Там два должно быть.
Тамара. Там один был.
Чижевский. Она говорит – там один. Не знаю… Я не брал…
Тамара. Давай я поговорю
Чижевский (в телефонную трубку). Сама с ней поговори. (Передает телефон Тамаре.)
Тамара (в телефонную трубку). Таня, здравствуйте. Там только один пакет, но кислотность подходит, я проверила. Не знаю… У нас тоже жарко.
Чижевский. Душно.
Тамара. Душно. (Расплываясь в улыбке.) Спасибо… Нет, хорошо себя ведет… (Смотрит на Чижевского.) Зайчик.
Чижевский. Зайчик! (Горько.) Я – зайчик.
Тамара (в трубку). Отдыхайте, не волнуйтесь… Целую. (Прерывает связь.)
Чижевский. Я зайчик!
Тамара (как бы вскользь). Не зайчик?
Чижевский. Том, давай договоримся соблюдать дистанцию.
Тамара. Тебе заняться нечем? Вынеси мусор.
Чижевский. Тамара! Я плачу тебе?
Тамара. Да.
Чижевский. Я тебя унижаю?
Тамара. Нет.
Чижевский. Почему тогда ты меня унижаешь?
Тамара (ставит цветок на его законное место – на микроволновку). Не знаю… Прикольно как-то. (С искренним интересом, эта мысль ей впервые пришла в голову.) А ты обижаешься?
Чижевский. Вот даже «обижаюсь» это не то слово. Я просто теряю дар слова, я унижен, я не понимаю… за что? Почему моя… помощница…
Тамара. Домработница, так и говори…
Чижевский. А я не боюсь этого слова.
Тамара. Не надо его бояться.
Чижевский. Не надо намекать, что я его боюсь.
Тамара. Слушай, что ж ты такой нежный?
Чижевский. Не перебивай… Я не понимаю, почему моя дом-работница систематически… (Не может подобрать слово.)
Тамара. Ну, я не знаю, мне эта работа нужна, я не могу так все бросить только потому, что ты обижаешься.
Чижевский. Я тебя не призываю бросать работу.
Тамара. И не брошу. Не надейся даже.
Чижевский. Прекрасно! Но я тоже не могу уйти из этого дома. Это мой дом, моя жизнь, моя… атмосфера. Это тонко. Это надо чувствовать и оберегать. Может ты ко мне что-то… испытываешь?
Тамара. Я б так и сказала.
Чижевский. Я умею хранить чужие чувства.
Тамара. У меня жених в Осиновском.
Чижевский. Тамара, пойми… Здесь - не заминировано. У меня есть гражданская позиция… Я не сплю с прислугой. И ты можешь мне своим женихом в глаза тыкать, но я тебя предупредил – ничего тебе не светит в этом доме, кроме… понимания и уважения.  
Тамара. Расслабься, писатель.
Чижевский. Я просил не называть меня писателем.
Тамара. Не будешь фигней страдать – не буду.

Чижевский к чему-то прислушивается.

Чижевский (кому-то). Подслушивать нехорошо.
Тамара. Опять?
Чижевский. Полюбуйся. (Указывает на штору.)
Тамара. Второй раз за сегодня.

Из-за шторы  выходит странный пожилой человек в одежде небогатого французского дворянина середины XVII века. Ноги в чулках худые, как трости. На голове – редкие длинные волосы. На боку – шпага.

Мовьер. Сударь, я не имею привычки подслушивать.
Чижевский. Тамара, принеси ему стул.
Мовьер. И если вы будете настаивать…
Тамара. Ты мне обещал объяснить...
Чижевский. Обещал… (Пожилому господину.) Можете еще минутку там постоять…

Вежливо выталкивает пожилого господина обратно за штору.

Чижевский. Ну, в двух словах…
Тамара. Ты его знаешь?
Чижевский. Нет… Ну – как сказать – не знаю. Знаю. Писатель.
Тамара. Тоже писатель?
Чижевский. Не «тоже писатель». Просто писатель. Настоящий писатель.
Тамара. Ты ему ключ дал?
Чижевский. Ключ я ему не давал… Как бы я ему дал ключ? Он, я не знаю… Появляется и все…
Тамара. Из ниоткуда?
Чижевский. Да.
Тамара. Теперь понятно.
Чижевский. Заходите, пожалуйста.

Старик входит. Тамара приносит стул. Старик резко и неловко садится.

Мовьер. Я не подслушивал.
Чижевский. Естественно.
Мовьер. Если вы будете настаивать, я попрошу вас…
Чижевский. Замолчите.
Мовьер. Я буду вынужден… (Кладет руку на эфес.)
Чижевский. Это я заберу.

Преодолевая отчаянное и жалкое сопротивление старика, отбирает у него шпагу.

Чижевский. Успокойтесь. Я знаю, что вы не подслушивали.

Старик тихо плачет от собственной беспомощности и обиды.

Чижевский. Тома, сделай что-нибудь. (Тома приносит воды.) Вы меня не узнаете?
Мовьер. Верните шпагу.
Чижевский. Не верну.
Мовьер (всматривается в Чижевского). Кто вы?
Чижевский. А кто вы сами – помните?
Мовьер. Савиниан де Сирано, к вашим услугам.
Чижевский. Сирано… де Бержерак?
Мовьер. Бержерак – это название имения моего отца. Я решил присоединить его к своей фамилии.
Чижевский. Знаю, знаю.
Мовьер. Если вы намекаете, что имение уже нам не принадлежит…
Чижевский. Меня это не касается.
Мовьер. Да, это правда. Имение Мовьер-Бержерак потеряно… Потеряно… (Очень тихо и горько.) Безвозвратно. (Встрепенувшись.) Но я не давал вам права... Где я?
Чижевский. Вы в бреду.
Мовьер. Месье, я вижу, что вы не желаете мне зла. Во имя человеколюбия, объясните – что со мной.
Чижевский. Я же сказал… Вы бредите. Все, что вы здесь видите  – это ваш бред.
Мовьер. То есть… я сплю?
Чижевский (как будто ничего странного в этом нет). Да. Послушайте, я не люблю повторяться. Мы сегодня уже подробно говорили на эту тему. (Находит какую-то важную для себя бумажку, сразу отвлекается от собеседника.)
Мовьер. Но я ничего не помню.
Чижевский. Что я могу поделать…  (Обращаясь к Тамаре, полностью игнорируя присутствие господина Мовьера.) Так как думаешь, если позвоню и все выскажу, он меня уволит?
Тамара. Я бы уволила.
Чижевский. Прекрасно.
 
(Решительно набирает номер телефона.)

Чижевский (в трубку). Роман Витальевич! Это Чижевский… Роман Витальевич. Я подумал насчет Карловых Вар… Да… Да… Нет, знаете что… В принципе, не обязательно нам туда ехать… Мы же можем материал Пташуку заказать… Он все равно там документалку снимает… Нет, он не зажратый… Ну, в крайнем случае, можно ему с коефициентом посчитать… Нет, я не расстроился… Нет…  Да нет… Очень хорошо совпало, потому, что супруга как раз тоже у нее другие планы там ну нет а мы да потом лучше как то не все так ну складывается сейчас… Да, я помню, я уже дописываю. Вечером сброшу Наде по почте. Всего хорошего, Марине Петровне привет огромный. (Прерывает связь.) Вот скотина.
Тамара. Ты телефон выключил?
Чижевский (искренне испугался). Я же нажал.
Тамара. Ты уверен?
Чижевский. Ну, и к лучшему.

Звонит телефон.

Чижевский. Алло… Нет, Роман Витальевич, не забыл. Отмечаем работу художника и пластическое решение в третьем отделении… Да, мне сказали… Не прощаемся, да… (Тщательно и осознанно нажимает на кнопку телефона. Несколько раз. Ничего не говорит.)
Тамара. Вообще я к этим телефонам не могу привыкнуть. Раньше понятно было – положил трубку, это положил трубку.
Чижевский. Вот почему столько хорошего и столько плохого в одном человеке?
Тамара. А чего в нем хорошего?
Чижевский. Ну, он… По именам всех знает, бильд-редактора поддержал, мы собирали – у нее сын на мотоцикле разбился. Что я несу? Тварь он, конечно, последняя. (Непроизвольно еще раз нажимает на кнопку разрыва связи. Ест чипсы. Предлагает Тамаре и господину де Мовьеру. Тамара отказывается. Господин де Мовьер - нет).
Тамара. Я в доме у Малацкой работала…
Чижевский. Кто такая?
Тамара. Ну, Малацкая. У нее своя фабрика… Бижутерия, дизайн – все такое. Ты должен знать.
Чижевский. Не знаю.
Тамара. У нее кота велосипедом задавило. Горным. Она чуть с ума не сошла.
Чижевский. Ты к чему это?
Тамара. Ну… так.
Чижевский. А.
Мовьер. Я могу вас побеспокоить?
Чижевский. Можете. Но учтите, у меня не так много времени, мне сегодня до девяти надо еще статью дописать и отправить. Максимум до пол десятого. Потому, что в десять Надя-корректор уйдет и получится, что я опять сорвал номер. Ну, то есть, номер я не сорву, конечно, они что-нибудь поставят, но скандал будет.
Мовьер. Я умер?
Чижевский. Думаю, нет. (Тамаре.) Тома, ты можешь сегодня пораньше закончить? Потому что я точно тогда ничего не напишу. Ля-ля-ля, ля-ля-ля… Зацепимся с тобой языками…
Тамара. Я могу. Но тебя этот работать не даст.
Чижевский. А что я с ним сделаю? Пусть сидит, пока не проснется.
Мовьер. Простите, где я мог бы…
Чижевский. По коридору вторая дверь направо. Тамара, проводи – покажи как свет включается. (Поняв, что ранимого Мовьера это может смутить, досадливо.) Сиди, я сам провожу.

Чижевский и Мовьер выходят в коридор. Тамара рассматривает шпагу. Возвращается Чижевский.  Двигается по комнате, тщательно выбирая траекторию движения, не пересекающуюся с траекторией движения Тамары. Подходит к рабочему столу, пытается работать. Не работается - Тамара.

Чижевский (в сердцах чуть не разбив несчастную компьютерную мышь). Да, я, не могу не обращать на тебя внимания. Но… почему ты ведешь со мной так, как будто я не могу не обращать на тебя внимания? Что за постоянные намеки… Хождение это… Это непрофессионально.
Тамара. Я убираю.
Чижевский. Убирай. Но не делай это скромно и точно, не надо убирать у меня под носом. Что это за демонстрация, что это ты нацепила? (Это он о переднике.) Что ты хочешь этим добиться?
Тамара. Ничего.
Чижевский. Ничего? Это подло, подло, по предательски и… Это провокация. Ты провокатор, Тома, разве ты не знаешь, как это на меня действует?
Тамара. Что?
Чижевский. Женщина в форме.
Тамара (явно довольна). Откуда мне знать.

Заходит Мовьер. Поскальзывается на ровном месте. Если бы не поддержавшая его Тамара, упал бы.

Мовьер (Тамаре). Благодарю вас.
Чижевский. Как вы себя чувствуете?
Мовьер. Прекрасно. Насколько это вообще возможно в моем возрасте.
Чижевский. Сколько вам?
Мовьер. Тридцать шесть.
Чижевский (почему-то обиделся). Смешно.
Тамара (поясняет). Ему тоже тридцать шесть.

Ищет на полках необходимую книгу. Находит. Листает.

Мовьер. Мсье, я требую, чтобы вы немедленно, без отговорок и оскорбительных замечаний дали ответы на все мои вопросы. Иначе я найду способ отстоять свою честь и вам придется горько пожалеть о собственной неучтивости.
Чижевский (не отрываясь от чтения). Слушай, ровесник… Я церемониться с тобой не буду. Слушать, как ты что-то лепечешь, якобы по-старинному, я не хочу. Если говоришь что-то, говори простым человеческим языком. Никаких «мсье», «сударей»… Чтобы этого я больше не слышал. Иначе вышибу тебя отсюда к чертовой бабушке. Мне есть чем заниматься, ты очень не вовремя тут появился. 
Мовьер. Я могу говорить только так, как я говорю.
Чижевский. Ты будешь говорить так, как я тебе скажу. Я - твой бред, я здесь командую. И ты будешь говорить, как нормальный человек, без истерик и таких вот через голову фраз.

 Показывает – каких фраз. Для этого правой рукой достает через голову левое ухо.

Мовьер. Я сын своего века. Я не могу говорить как вы. Это невозможно.

Наконец, Чижевский отрывается от чтения.

Чижевский. Что значит, невозможно? Ты меня сейчас понимаешь? А я ведь не по-французски с тобой говорю.
Мовьер. Действительно.
Чижевский. Заруби себе на носу – с того момента, как ты сюда попал, ты находишься в моей полной власти, ты должен, нет, не должен – обречен выполнять все, что я от тебя потребую. Тем более что я ничего от тебя не собираюсь требовать, мне не до тебя, вот, хочешь, побеседуй с Тамарой.
Мовьер. Прелестная амазонка, не сочтите за дерзость…
Чижевский. Ты меня плохо понял?
Мовьер. Не хочу я с Тамарой беседовать.
Чижевский. Вот так то лучше. Сиди, на вот – журналы полистай.

Считает, что разговор закончен.

Тамара. Разогреть супчику?
Чижевский (Мовьеру). Суп будешь?
Мовьер. Какой?
Тамара. Такой бульончик легенький, домашняя лапша, тефтельки, зелень.
Мовьер. Буду.
Чижевский. Я тоже буду. Нет, не буду. Если я съем суп, я захочу полежать, потом засну, потом мне надо будет прийти в себя, принять душ, чай, позвонит жена, взорвут троллейбус и мне это надо будет видеть, прийти в себя потом, аспирин, позвонит жена и, конечно, я не проверил почту. Проверил почту, кофе, ужин, аспирин, позвонит жена. После всего этого никакой уже работы быть не может. Номер сорван. Не буду я суп.
Мовьер. Тогда я тоже не буду.
Чижевский. Съешь. Тебе же не надо работать.
Мовьер. Не хочу.
Чижевский. Как хочешь.

Молчат какое-то время.

Чижевский. Тамара, давай нам суп, а то я буду себя виноватым чувствовать, что он голодный.

Тамара идет на кухню.

Чижевский (Загрустил.) Ну вот… Добились своего.
Мовьер. Кто?
Чижевский. Вы все. Орудия мира. Меня мучают, унижают. Она вот не сказала: «Не дам супу, пока не напишешь». Она этого не скажет. Ей важнее все так представить, что она меня этим супом спасла. Не дай бог, я таки напишу эту статью, это будет выглядеть так, как будто суп за меня ее написал. Она за меня написала. А ведь, по сути, суп – дрянь. Я понимаю, что лапша домашняя, что бульон вкуснейший… Формально не придерешься. Но в этом нет, я не знаю… самолюбия, вызова какого-то. Нет желания удивить. Просто суп! Питайся, писатель, поддерживай вопросы организма. Прикладной суп. Так и статья будет такая же. Без полета. Это же очень связанные вещи, это же надо чувствовать, уважать.
Мовьер. Ты писатель?
Чижевский. Я не писатель. И слова этого не люблю. Но то, что ты ко мне на «ты» обратился, что ты так… обострил - это я тебе в плюс ставлю. (Без перехода.) Посмотри, как Кончаловскому жена готовит. Вот это я понимаю.
Мовьер. А Тамара разве твоя жена?
Чижевский. Нет. Но надо же… расти. Стремиться к чему-то. Так всю жизнь проходит в домработницах. А моя жена сейчас отдыхает… на море. (Без перехода.) Савиниан, нам надо все-таки поговорить…
Мовьер. Я давно прошу об этом.
Чижевский. Как лучше – до супчика или после?
Мовьер. До – лучше.
Чижевский (кричит). Том, подожди, мы минут через десять…
Тамара. Я несу уже.
Чижевский. Ты слышишь меня? Через десять минут.
Тамара (голосом, не сулящим ничего хорошего). Хорошо.

Чижевский ходит по студии, мучительно подбирает слова.

Чижевский. Ты вот спрашивал – не писатель ли я случайно? Я сказал, что нет. Потому, что «писатель» это человек, который во что-то верит. У него есть какой-то принцип, убеждение, может быть – порок, комплекс, судьба… Что-нибудь такое - большое. Тебе понятно, о чем я?
Мовьер. Ха.
Чижевский. Ну да… Кому, как ни тебе... В связи с этим у меня вопрос…
Тамара. Нести уже?
Чижевский. А, что, прошло десять минут?
Тамара. Я, что, засекала?
Чижевский (Мовьеру, тоном страдальца). Теперь ты меня понимаешь?
Мовьер (искренне). Понимаю.

Чижевский некоторое время «страдает». Потом еще какое-то время ловит упущенную мысль.    

Чижевский. Так вот, я не писатель. Потому, что у меня нет убеждений.
Мовьер. Совсем?
Чижевский. Не совсем. У меня нет внутренне непротиворечивых убеждений. Что бы я ни сказал, я могу это сам и опровергнуть.
Мовьер. Философ Гассенди, учеником которого я себя считаю…
Чижевский. Потом я разрешу тебе сказать. Ты сейчас меня слушай. Я не писатель, я рецензент, критик. То есть, я достаточно серьезно к себе отношусь… Но, почему, почему я, человек одаренный и ленивый, позволяю себе писать: «Особенно хочется отметить пластическое решение третьего отделения»? Почему я это пишу? Думаешь, мне действительно хочется это отметить?
Мовьер. Не пиши.
Чижевский. Ответь на вопрос. Хочется мне отметить это художественно-убожественное решение?
Мовьер. Не хочется.
Чижевский. Не угадал. Хочется. Потому, что это профессионально, и я знаю, что этого от меня ждут.
Мовьер. А это решение, оно на самом деле неплохое?
Чижевский. На самом деле неплохое, и я как бы об этом и пишу… Но при этом, оставаясь честным сам с собой, могу объявить его и неплохим, и совершенно беспомощным, и бог знает каким выдающимся. И под каждый мой внутренний выбор и полувыбор, а самое страшное именно полувыбор – от лени, от супа бездарного, от включенного в соседней комнате телевизора… Под каждый полувыбор, полуоценку, кастратское полумненьице - найдутся у меня же и аргументы, и слова, и сердечный сок… Вот что убивает.
Мовьер. Но в этом конкретном случае ты не соврал.
Чижевский. Не соврал. По выгоде не соврал. Но ведь и другой момент. Соври я, размажь я эту местечковую художественную радость – только бы выиграл… Нажил бы друзей. Из тех, кому это дерьмо действительно не нравится. Но мне не нужны друзья.
Мовьер. Мне тоже не нужны друзья.
Чижевский. Мне не нужны друзья!
Мовьер. Мне не нужны друзья.
Чижевский. Друзья мне не нужны.   

Обнимаются. Плачут. Нашли друг друга. Входит не терпящим возражений шагом Тамара с подносом. 

Чижевский. Вот тоже тема… Не берем конкретно Тамару…
Тамара. Куда вы меня не берете?
Чижевский. Никуда. Мы тебя как тему не берем.
Тамара (расставляя тарелки). А если поедете, возьмете?
Чижевский. Куда поедем? Мы никуда не едем.
Тамара. Я поняла, что вы никуда не едете. Но если вы куда-нибудь поедете, вы меня возьмете?
Чижевский. Да мы не собираемся никуда.
Мовьер (Тамаре). Возьмем, возьмем, не волнуйся.
Тамара (Чижевскому). А тебе так трудно пообещать, да?

Тамара уходит.

Чижевский. Нет, все-таки Тамара – это тема. Вот ты как думаешь - что такое она в моей жизни?
Мовьер. Но это не то, что могут подумать?
Чижевский. Ну, как бы немного и то, но - наоборот.
Мовьер. Сдаюсь, не понял.
Чижевский. Тома оселок моей решимости. Что такое оселок надо объяснять?
Мовьер. Да нет, в общем-то.
Чижевский. Я все равно объясню. Оселок это точильный камень. Точило. Нет, неправильно. Точило – это не то. Точило – это то, в чем виноград давят.
Мовьер. Да, я знаю.
Чижевский. Я вижу, что ты знаешь. Но я имею право показать свою эрудицию?
Мовьер. Имеешь.
Чижевский. Или мне перед Тамарой ее демонстрировать? Или дождаться, пока Таня с курорта приедет? (Поясняет.) Таня это моя жена.
Мовьер (кротко). Объясни, будь любезен, что такое точило? Давно хотел узнать.
Чижевский. Я объясню, но имей в виду, ты мне все удовольствие уже испортил.
Мовьер. Хорошо, что я знаю, что сплю. Так спокойно.
Чижевский. В иконографии существует сюжет – Христос в точиле. Изображен Христос в бочке специальной – где сверху винт и пресс, и виноград давят. А из ран его кровь льется, точится как бы. То есть аллегорически Спаситель понимается как виноградная гроздь. Ну, ты понимаешь: «Вино - это кровь моя» – все дела.
Мовьер. Понимаю.
Чижевский. Так вот. То точило в котором Христос, это не то точило, которое точилка, на которой ножи точат.
Мовьер. Ага.
Чижевский. Тома – она точилка, но ни в коем случае не точило. 
Мовьер. Точилка, но не точило.
Чижевский. Не точило. Это важно. Она – оселок, точильный камень. Я точу на ней…

Входит Тамара.

Тамара. Как супчик?
Чижевский. Прекрасный супчик.

Незаметно для Тамары делает знак Мовьеру. Начинают есть суп.

Тамара. Соль принести?
Чижевский. Нет, все хорошо.

Тамара уходит.

Чижевский. Так вот… (Еще несколько ложек съел.) Кстати, нормальный суп.
Мовьер. Очень хороший суп.
Чижевский. Так вот… (Наконец, оставляет суп в покое.) Так вот, вот, вот, черт… Стоит поесть – все куда-то девается… Ведь неглупую мысль хотел сказать. 
Мовьер. Тамара – это оселок твоей решимости.
Чижевский. Это я помню. Но вот сила этого высказывания куда-то исчезла. Поели, называется… Вот так, на самом деле, проверяется – с душой блюдо приготовлено, или без. (Кричит.) Тамара!

Появляется Тамара.

Тамара. Добавки?
Чижевский (после короткой энергично прожитой паузы). А ведь не откажусь.
Тамара (Мовьеру). Вам тоже?
Мовьер. Пожалуйста.

Тамара уходит с пустыми тарелками.

Чижевский. Вот, вот, ты видел… Каждый день я сталкиваюсь с этим. Меня раздирают противоречия, через меня проходят тысячи информационных потоков, я рассредоточен, разбит, мне до всего есть дело… Я, бог знает, как еще жив. А тут приходит эта и говорит… (Передразнивает Тамару.) Добавки?
Мовьер. Это еще не худший вариант.
Чижевский. Вот, кстати, согласен.

Тамара приносит поднос с добавкой. Во время речи Чижевского она ставит тарелки на стол и, никак не реагируя на смысл высказываний своего нанимателя.

Чижевский. Не худший, да… Потому, что потенциал огромный. Сказать может такое, что жить не захочется. Нет нравственного ограничителя, совершенно безморальная, самоцентричная… Матильда. (Тамаре.) Что, что ты молчишь, что ты тут молчишь, дойками трясешь? Скажи что-нибудь. Молчит из вреда… (Мовьеру.) Это я при тебе такой смелый. А наедине – чихнуть боюсь в ее сторону.

Тамара удаляется.

Чижевский. У меня жена в отпуске. И все свои обиды я, как проклятый, вынужден домработнице рассказывать.
Мовьер. Жена скоро вернется.
Чижевский (машет рукой). Жена меня просто не слушает. (Еще две ложки съел.) Эта хоть делает вид. Так вот… Тамара – оселок моей решимости осознать свое полное ништожество – даже не ничтожество – ничтожество это писатель так сказал бы. Нет – ништожество! Ништожный безбожественный псевдосамец. Потому, что самец это организатор, бык здоровый, энергичный спортивный старичок. Или даже чахлый ушлепок, но методичный – ключевое слово – «методичный» ушлепок… Еле душа в теле, но методичный, как дятел… Все знает. Кому нахамить, кому доброе слово, кому жопу вылизать до кости…  Но главное… с практической стороны знает. Это живое, ежедневно обновляемое и… благоносное знание. Кто лижет жопу – тот мужчина, добытчик. Кто нет – аля-олю... Жена в отпуске. Противно ужасно.
Мовьер. Что противно?
Чижевский. Простой мир – такая гадость. Я тоже гуманитарий, я тоже знаю, как лизать жопу… Но делать это профессией? Да лучше в петлю, я, честное слово, в писатели лучше пойду… Буду диалоги писать для ящика. Я ведь критиком стал по недоразумению. Любовь-морковь – жена, поступлю-ка в один институт с женой… Ну, как, знаешь, бывает – за компанию.
Мовьер. Бывает.
Чижевский. А хочется, как, знаешь… есть такие тренинги личностного роста, там тебе мозги портят за твои же деньги – так вот там главное упражнение – посадить двух мартышек друг напротив друга и дать задание… Одна мартышка кричит другой: «Что ты хочешь?», а вторая отвечает – что она хочет. Вот так: (Садится перед Мовьером. Кричит ему в лицо.) «Что ты хочешь? Что ты хочешь? Что ты хочешь? Что ты хочешь? Что ты хочешь?…» И так полчаса. А ты должен отвечать. На каждый крик что-то ответить, причем, громко и каждый раз новое. Я считаю, неглупое упражнение. Через полчаса начинаются сюрпризы… Так вот, если брать вот по такому серьезному, личноростовскому счету, мне пьесы хочется писать. Я бы мог. Может, я не умею сюжеты придумывать, но диалоги я бы мог писать. Или для ящика. Я говорил уже… Да, так вот… про Тамару.
Мовьер. Что такое ящик?
Чижевский. Не перебивай.

Звонит телефон.

Чижевский. Ало. Змееныш, я очень, очень занят… Нет. Я не искал. Может, Тамара искала. Хорошо, я найду второй пакет с землей и сам пересажу… Я нормальным… Каким тоном? Нормально я говорю… (Кричит.) Нормальным тоном! (Ласково.) Целую. Да. Я тоже тебя люблю. (Закончив разговор.) Так вот, Тамара – это точило.
Мовьер. Оселок.
Чижевский. Тьфу, уже сам запутался. Правильно – оселок. Тамара – оселок. При этом у меня есть гражданская позиция – не изменять жене. Не абстрактно не изменять жене. Это инфантилизм… А вот совершенно физически, при всяком удобном случае – не изменять и все… Не потому, что боюсь чего-то или не складывается. Или боюсь…
Мовьер. Боюсь - было уже.
Чижевский. И еще скажу… боюсь. То есть, наоборот, я, как раз – ничего не боюсь. Ну, то есть, настолько всего боюсь, что уже ничего не боюсь…
Мовьер. Тамара тебе нравится?
Чижевский. Глубоко, глубоко антипатична. Если на нее трезво взглянуть, это же боевая машина любви и счастья. Все у нее пригнано, подкручено, не торчит ничего… То есть торчит, но уместно. Все до мелочей продумано, все работает, мерцает. Характер, ничего не скажу, хороший: не злобная, но и не сироп, а как для жизни надо – сердце с перцем. И это убивает. Это легкий путь, пресловутые широкие врата… Такая в Сибирь пойдет. Жена декабриста, блин.

Входит Тамара.

Тамара. Можно забрать?
Чижевский. Постой и помолчи.

Тамара стоит и молчит.  Чижевский и Мовьер разглядывают Тамару. Многозначительно переглядываются.

Чижевский. Спасибо, Том.
Тамара. Я заберу?
Чижевский. Просто покинь нас.

Тамара, немного обиженная, покидает мужчин.

Чижевский. Ну как тебе?
Мовьер. Потрясающе.
Чижевский. Скажем честно – совершенство.
Мовьер. И у вас ничего не было?
Чижевский. Не было и не будет.
Мовьер. Да, история…
Чижевский. Потому, что если я выберу Тамару, завтра мне понадобятся друзья, чтобы ее показывать, чтобы ей не скучно было. Послезавтра – еще какое-нибудь фуфло… А через неделю я соглашусь, чтобы нас… на дачу пригласили. Это будет конец! Поэтому Тамара умрет девочкой. (Понимает, что загнул.) Это я загнул, конечно, у нее жених в Осиновском…
Мовьер. Да она и не девочка.
Чижевский. Да она и не девочка…
Мовьер. А что твоя жена?
Чижевский. Таня?
Мовьер. Ну, да. Какая она?
Чижевский. Да такая же. Один к одному.
Мовьер. Непросто это все.
Чижевский. Непросто, непросто…
Мовьер. У меня вот тоже проблемы…
Чижевский. Э, нет… Этот номер не пройдет. Ты меня, конечно,  выслушал, но у тебя выбора не было. А я тебя выслушивать не собираюсь… Не обижайся только.
Мовьер. Но как так? Это несправедливо.
Чижевский. Справедливо.
Мовьер. Несправедливо.
Чижевский. Справедливо.
Мовьер. Нет.
Чижевский. Да что ж вы все меня мучаете! Что ж меня все мучают? Сговорились. Одна прекратит, второй начинает… Что вам от меня надо? (Кричит.) Что вам надо? Что вам надо? Что вам надо? Что вам надо? Что вам надо? Что вам надо? Что, что?

Замечает, что Мовьер исчез. Успокаивается. Садится за компьютер. Вяло пытается стучать по клавишам.


РЕАЛЬНОСТЬ

Комната господина де Мовьера. Несколько самых необходимых предметов мебели. Стопка книг. Мовьер просыпается.

Мовьер (тихо). Лебре… Лебре… (Кричит слабым голосом.) Кто-нибудь!

Ответа нет. С большим трудом Мовьер садится. А затем и встает с кровати. Он в одной ночной рубашке. Толкая перед собой стул, добирается до стола. Пытается налить себе воды или вина. В этот момент в комнату входит  преданный друг Мовьера – Никола Лебре.

Лебре. Слава богу.

Укладывает Мовьера обратно в постель. Поит его вином  из стакана.

Мовьер. Я долго спал?
Лебре. Уже, грешным делом, подумал, что не проснешься. Ты кричал. (Пробует лоб Мовьера.) Сейчас жара нет.
Мовьер. А что я кричал?
Лебре. Ни слова не разобрал. (Подносит чашку с питьем к губам больного.) Твой герцог обещал заехать.
Мовьер. Надо заказать хотя бы ветчины какой-нибудь.
Лебре. Стоило всю жизнь разыгрывать из себя независимого поэта, чтобы сейчас пресмыкаться перед этим Арпажоном?
Мовьер. Да, я признал существующее положение вещей, признал его своим покровителем. Но он не требует от меня никаких унизительных услуг.
Лебре. Подумаешь, написал два мадригала для его метрессы…
Мовьер. Да, написал.
Лебре. Раньше ты бы и для короля не написал ни строчки…
Мовьер. А, может, и написал бы.
Лебре. Не написал.
Мовьер. Написал.

Входит герцог д’Арпажон.

Герцог (видя, что Мовьер пытается встать с постели). Не вставайте, прошу вас… (Лебре.) Лебре, и вы тут? Не оставляете друга в беде? Похвально. А я вот проезжал мимо, дай, думаю, загляну к моему великому писателю… Посмотрю, куда деньги уходят.
Мовьер. Я признателен вам за честь, которую вы оказали своим визитом. Осмелюсь предложить вам вина.
Герцог (поспешно). Нет, нет, нет… Я не буду ничего пить, ни к чему прикасаться. Лебре? Окажите любезность, предупредите кучера, что я через пять минут спущусь.

Лебре, с легким поклоном, молча выходит.

Герцог. Он меня не любит, я это чувствую.
Мовьер. Вы ошибаетесь.
Герцог. Да, я часто ошибаюсь. Потому, что я доверчив.
Мовьер. Кому как не мне это знать.
Герцог. Вот именно. (Без перехода.) Савиниан, что вы сейчас пишете?
Мовьер. После премьеры я позволил себе три недели полного покоя.  Лебре увез меня из Парижа. Мы гостили у его отца, в Шеврез. Я поправлял здоровье и обдумывал последнюю часть «Государств и империй Солнца».
Герцог. Это продолжение вашего «путешествия на Луну»?
Мовьер. Если позволите, «Государств и империй Луны».
Герцог. Вы, литераторы, ранимы… Вам кажется, что от перестановки нескольких слов что-то изменится.
Мовьер. Несколько слов, это очень много.
Герцог. О-пп! Я поймал вас, дружище… Значит, вы действительно считаете меня дикарем. Вы бы себя слышали: «Несколько слов, это очень много»! Вам не стыдно, Савиниан? Это вы говорите мне, вашему единственному защитнику и покровителю?
Мовьер. Я…
Герцог. Нет, правда, я обиделся. Говорите со мной, как с турком, который держит Аристотеля на конюшне. Вы – майская роза, а я – корова, которая срет вам на голову.
Мовьер. Ваша светлость, дайте мне оправдаться…
Герцог. Слушаю вас, господин де Мовьер.
Мовьер. Я хотел только…
Герцог. Продолжайте.
Мовьер. Ваша светлость… (Краснеет, дрожит, мычит.)
Герцог. Кто бы стал с вами возиться?
Мовьер. Ваша све....
Герцог. Возьмите себя в руки. Я – ваш друг… почитатель. Вы считаете меня болваном – пусть это будет на вашей совести. Ваше странное поведение, необъяснимые паузы, покраснения кожи, дрожь, нелепые словечки, полуобморочные состояния – всему этому должно быть объяснение. Вы пользовались ртутными препаратами?
Мовьер. Да… Я имел несчастье лечиться мазями на основе ртути.
Герцог. Ну вот… Должен признаться, я немного разочарован. До недавних пор я считал, что вы – оригинал. Мне льстило, что я нахожу общий язык с человеком далеким от общественных привычек. Но как оказалось это всего лишь последствия лечения. Вы не оригинал, вы… сифилитик!
Мовьер. Судьба была безжалостна ко мне. Но болезнь не мешает моей музе.
Герцог. Вы знаете, Савиниан, я не лавочник, не раб мелочных добродетелей. Но ведь существуют же… приличия… гондоны, в конце-концов. Почему, объясните мне, почему у небезызвестного вам господина Мольера нет сифилиса и это не мешает его  пьесам собирать полную кассу? Вы можете мне это объяснить?
Мовьер. Мольер мальчишка. Вор и лизоблюд.
Герцог. Да? У меня другие сведения. Я, как раз, слышал от многих, что он мастер едкой сатиры, оригинал и высоко одаренный литератор.
Мовьер. Он украл у меня две сцены.
Герцог. Савиниан, так говорят только неудачники… Все воруют. Вы тоже, говорят, попаслись у Лукиана, Томаса Мора и еще какого-то испанца… Я забыл.
Мовьер. Вы имеете в виду «Человек на луне или путешествие Доминго Гонсалеса»?
Герцог. Что-то в этом роде.
Мовьер. Вас плохо информируют. Это роман Френсиса Голдуина, он англичанин. И я прямо упоминаю его в своем трактате.
Герцог. Не важно, я просто хотел вам напомнить, что любое действие имеет своей целью цель… Это я скаламбурил? Имеет своей целью цель. Запишите, дарю.
Мовьер (кисло). Мерси.
Герцог. По большому счету мне плевать: сифилис у вас или грудная жаба, украли вы или у вас украли… Я хочу, чтобы моим покровительством пользовался человек высшей пробы, лучший камень в короне французской словесности - тот, о ком говорят в салоне у королевы. Одним словом, человек, достойный покровительства самого герцога Арпажона! Куда вы исчезли сразу после премьеры?
Мовьер. Был неуспех. Мне надо было побыть одному.
Герцог. Неуспеха не было. Все ждали, что скажет архиепископ. Если бы вы подошли к нему, он скорее всего, выразил бы вам свое удовлетворение… И все бы знали, как реагировать на вашу писанину. Но вы сбежали, как трус в самую решительную минуту боя. Мовьер, я был о вас лучшего мнения. Мне не нужен раздавленный воспаленный старик, мне нужен де Бержерак времен Нельской башни. Задира, пьяниц, мастер экспромта. Мне нужны слухи о ваших романтических похождения, отчеты о ваших безумствах и кутежах. В разумных пределах я готов тратить на это огромные деньги. Приоденьтесь, в конце концов. И заканчивайте с сифилисом. Никакого сифилиса. Я сам, может быть, болею им с четырнадцати лет. И что? Разве я в чем-то себя ограничиваю? Мы живем в семнадцатом веке, от этого уже не умирают. Сегодня же пришлю вам пудру и портного. Завтра отправитесь к вашей кузине, де Невильет, кажется?
Мовьер. Я не был у нее два года.
Герцог. Ничего страшного. Как ни в чем ни бывало, появитесь у нее в разгар приема, постараетесь, чтобы вас заметили…
Мовьер. И что дальше?
Герцог. Это не важно. Можете краснеть, бледнеть, заикаться, нести чушь – в вашем обычном духе. Все решат, что вы тайно влюблены и страдаете.
Мовьер. Влюблен в кузину?
Герцог. Сирано, не оскорбляйте мой жизненный опыт. Влюбиться в кузину, это почетней, чем слетать на Луну. Такие люди – желанные гости в любом кружке. Может быть вас даже пригласят на разговорные вечера к маркизе Рамбулье. И тогда мы еще посмотрим – кто лучший литератор Франции.
Мовьер. Но оттого, что меня примет мадмуазель д’Рамбулье я не стану писать лучше.
Герцог. Вам вообще уже не надо писать. Того, что вы написали – достаточно. Без ваших мазаринад вполне можно было обойтись. Сколько было лучших писателей, которые вообще ни строчки за жизнь не написали. А, потом, хотите знать мое мнение… Не мнение герцога д’Арпажона, не мнение вашего покровителя, а мнение вашего друга и… просто друга.
Мовьер. Ваше мнение драгоценно для меня.
Герцог. Пусть я и не великий ценитель, но уверен… Мольер пишет лучше. И он моложе. Так что советую вам не упускать возможность напомнить о себе. Поправляйтесь!

Идет к выходу. Мовьер вскакивает с постели. На заплетающихся босых бледных ногах подскакивает к герцогу.

Мовьер. Когда Мольера забудут, мое имя будет знать каждый школяр!
Герцог. Это неправда, но мне нравится, что вы так говорите.
Мовьер. Что такое Мольер? Переписанные на новый лад старые фарсы. Все это итальянское и испанское старье, которое он подобрал на помойке, где ему самое место.
Герцог. Да что с вами? Вы как взбесились.
Мовьер. Я хорошо знаю Мольера. Я вместе с ним посещал занятия бессмертного философа Гассенди, где нас учили подвергать сомнению самые серьезные авторитеты. Что вынес из этих занятий Мольер?
Герцог. Что же?
Мовьер. Виртуозное умение ловить мух и пропускать их с помощью нитки через ноздрю в рот.
Герцог. А что тут такого? Я сам люблю ловить мух. (Пытается поймать несколько раз муху. С четвертой попытки ему это удается.) Видели? Нет, вы видели?
Мовьер. Общие понятия, бойкий диалог… Ни одной новой мысли. Полный и точный список салонных острот… Неужели, кто-то может воспринимать всерьез его поделки?
Герцог (увлеченно изучая пойманную муху.) Как, вы говорите… через нос?

Мовьер рычит. Возвращается к своей постели. Запрыгивает в нее. Зарывается с головой в подушки.

Герцог (в необычайно хорошем расположении духа). Вы меня порадовали, Савиниан… Я видел страсть, я видел оскорбленный разум. Вот для такого Бержерака мой кошелек всегда открыт.
Мовьер (резко сев в постели). Мой оскорбленный разум…
Герцог (испуганно и необычайно громко). Молчать!

Мовьер, не ожидавший такого окрика, изумленно смотрит на герцога.

Герцог (приложив палец к губам). Т-с-с-с! Вы чуть не наделали большой беды.
Мовьер (уже спокойно). Я все равно скажу все, что о вас думаю.
Герцог. Не во мне дело. Я давно вожусь с литераторами и ни в грош не ставлю вашу ругань. Вы чуть было не оскорбили деньги. Ведь, признайтесь, вы хотели сказать что-то вроде: «Мой разум (Помогает себе жестами.) Хм-хм… на ваш раскрытый кошелек.» Я угадал?
Мовьер. Именно это я хотел сказать.
Герцог. Не надо этого. Плюйте… на кого угодно. Хоть на самого… кардинала. Что, впрочем, вы уже сделали в своих памфлетах и за что еще, наверняка, поплатитесь. Но на деньги плевать не советую. Даже мысленно. Это хищные, злопамятные твари. Считайте, что я вас спас от очень, очень большой беды.

Мовьер со стоном снова зарывается в подушки.

Герцог. Ну, правильно. Там, в подушках, ваше царство. Ваши миры, и мирки, ваши несуществующие машины, выдуманные, вымученные проблемы, далекие от жизни народа. Какое «Государство Луны», какое «Государство Солнца»? Я иду в театр, чтобы узнавать себя, узнавать то, что уже знаю. Мне нет дела до ваших нападок на иезуитов, до ваших споров с Пифагором и даже, да простит меня Его Преосвященство,  ваших новых опровержений бытия Бога. Это все – мимо! Это пишите для своего любимого Гассенди, читайте ему, читайте таким же идиотам, как вы. Маркизы хотят смеяться. Если маркизы смеются – вы хороший писатель. Не смеются – плохой. Все очень просто. Смеются – хороший. Не смеются – плохой. Мольер знает язык народа, пишет на языке народа и пишет ДЛЯ народа.
Мовьер (в подушку). Для маркизов.
Герцог. Я слышу, что вы там бурчите. Да, и для маркизов, маркизы тоже народ. Посмотрите, какие жизненные он берет темы… Смехотворные прециозницы! Две провинциальные мещанки, начитавшись романов, изображают из себя аристократок… Это же остро! Это бьет прямо в цель! Я видел, как на это смотрела мадмуазель д’Жюсо. Она от злости чуть болонку свою не задушила. Вот это успех! А что у вас? Рассуждения на тему «что будет, если христианин съест мусульманина?» Как вам могла прийти в голову такая чушь? Кто это будет читать?
 Мовьер (не выдерживает, привстает на кровати). Рассуждение, которое вы упомянули, обессмертит мое имя… Где для Бога заканчивается христианин и начинается мусульманин – важнейший, главнейший вопрос человечества. Если мы не ответим на него сейчас, потом будет поздно.
Герцог. Кого теперь волнуют ваши мусульмане? Проснитесь, Савиниан, вы отстали от жизни.

Мовьер окончательно покидает постель. Воодушевлен спором.

Мовьер. Пусть меня не поймут сейчас, пусть я говорю для немногих… Но когда мои предсказания начнут сбываться…
Герцог. Не начнут.
Мовьер. Начнут.
Герцог. Хорошо. Хотите, я тоже сделаю предсказание.
Мовьер (азартно). Делайте!
Герцог. Знаете, в чем ваш шанс?
Мовьер. В чем же?
Герцог. В том, что найдется какой-нибудь идиот, а точнее сказать – расчетливый и одаренный поэт, который сочинит из вашей биографии авантюрную сказку. Сделает вас влюбленным уродцем, будете носиться по сцене, махать шпагой, читать стихи и совершать благородные глупости. Предсказываю - в пьесе будете гасконцем. Нос вам вот такой приделает.
Мовьер. Какая чушь. Я не госконец, я родился в Париже.
Герцог. Это будет месть за ваше занудство… И вот если такую пьесу напишут, хоть самому, честное слово, пиши… Вот тогда о вас может быть, может быть вспомнят. А точнее – забудут окончательно. Потому, что никаких «Государств Солнца» в этой пьесе не будет. И уж, тем более, сифилиса.
Мовьер. Неправда. Меня вспомнят, когда будет доказано, что человек и все животные состоят из множества мелких организмов, когда к звездам полетят многосоставные ракеты, когда общество избавиться от педантов, стряхнет с себя морок религий, уничтожит преграды мысли, изобретет закон взаимного притяжения предметов… Вот тогда меня вспомнят.
Герцог. Все это чушь. Никто религии не стряхнет, люди – рабы и им это нравится. А насчет всего остального... Вы сами не верите в свои разговаривающие книжки, в мужчин, которые рожают детей… Я внимательно читал все ваши бредни. Вы сами во все это верите?
Мовьер. Я видел это в своих снах. Я материалист. Если я это видел, это существует. Или может существовать. Или будет. (Внезапно ему в голову пришла какая-то мысль.) Ой. (Садится на кровать.)
Герцог. Вам плохо?
Мовьер. Я вспомнил свой сон. Во сне я попал в странное место. Наверное, это было будущее.
Герцог. И что, там были ракеты, которые летают на луну?
Мовьер. Нет, ракет там не было. Там был… суп.
Герцог. Какой суп?
Мовьер. Так, ничего особенного… бульон, лапша, фрикадельки, зелень.
Герцог. Мне жаль вас, Сирано. Вас предала собственная фантазия. Мне жаль вас. Вы – трагическая фигура.

Достает из кошелька несколько монет, ставит их аккуратной стопкой на стол. Выходит. Через какое-то время в комнату входит Лебре.

Лебре. Что произошло?
Мовьер. Лебре.
Лебре. Да, господи, что такое?
Мовьер. Лебре. Разве я похож на гасконца?


МИМОЛЕТНОЕ

Чижевский. Тамара, почему мы не говорим о важном?
Тамара. Почему не говорим? Говорим. Ты мне вчера про Сандру Баллок рассказывал?
Чижевский. Надо говорить о том, что волнует.
Тамара. Сандра Баллок тебя не волнует?
Чижевский. Волнует. Но – это проходящее. А надо говорить о мимолетном. Пойми разницу. Почему мы не рассказываем анекдоты?
Тамара. Я рассказываю.
Чижевский. Я в принципе говорю. Почему мне неинтересно обсуждать с тобой  ассоциации, тонкие вещи? Почему?
Тамара. Ты меня не любишь.
Чижевский. Я тебя люблю, Тома. Но от этого ты не перестаешь быть человеком примитивным, способным на поступок… Мне с тобой тесно, Тома… Я жду твоего прихода...  Я жду. Потом ты появляешься… Начинается хождение бесконечное. Да, я терпел и терплю и… буду терпеть. Но ты же… хорошая.
Тамара. Хорошая.
Чижевский. В этом вся проблема. Тома, прошу тебя. У меня сейчас очень странный период в жизни… Мне надо на что-то решаться.
Тамара. Решись.
Чижевский. Мне надо поменять работу, мне, по-хорошему, надо поменять жену…
Тамара. Поменяй.
Чижевский. Ты мне мешаешь.
Тамара. Неправда.
Чижевский. Правда. Я не хочу менять жену из-за тебя…
Тамара. А кто тебе предлагает из-за меня менять? Расслабься, тебе не светит.
Чижевский. Тамара, все, что я захочу, чтобы мне светило, мне будет светить.
Тамара. Тебе не светит. Можешь не беспокоиться.
Чижевский. Вот. Это точка, в которой мы НЕ сходимся. Это точка цивилизационного разлома. Ты даже не можешь допустить, что я способен  бросить кого-то, даже если у меня нет никого другого на примете. Или, если с тем, кто у меня есть на примете, мне не ничего светит. Ты – обыватель.
Тамара. Я домработница.
Чижевский. Хоть ты и домработница, все равно ты обыватель.
Тамара. Ну, немного.
Чижевский. Почему ты согласилась? Это на тебя не похоже.
Тамара.  Ни почему.
Чижевский. Ну…
Тамара.  Я тебя тоже…
Чижевский. Ладно, Том, разберемся… Через полчасика буданешь меня? Хорошо? Только не так, как прошлый раз. Разбуди обязательно.
Тамара. Я будила.
Чижевский. Ты формально будила.
Тамара. Нормально я будила.
Чижевский. Ты очень плохо будила. Ты плохо будишь.
Тамара. Иди ты на фиг.
Чижевский. Ты, Тома… (Долго подбирает слово.) Графиня Волконская.

Выходит. Тамара зло убирает в комнате. Потом плачет.


НА УЛИЦАХ ПАРИЖА

Мадам Жожо покровительствует 20ти сиротам женского пола. Ограниченные средства не позволяют ей содержать бедняжек с роскошью, которая подобает ее доброму сердцу. Исключительно поэтому ее воспитанниц можно встретить в узких кривых улочках рядом с рынком. По одной из таких улочек идут два пожилых господина. Тот, что постарше, опирается на руку того что помоложе. Старший подзывает жестом прелестную юную уличную девушку.

Мовьер. Как вас зовут, дитя?
Волан. Волан, игрушка ветра.
Мовьер. А крестили как?
Волан. Жоли.
Мовьер. Жоли. Скажите, Жоли, где я могу найти мадмуазель Сорок Дырок?
Волан. Я только вчера из провинции, еще не всех в Париже по именам знаю.
Лебре. Тощая рябая обезьяна, похожая на курицу.
Волан. На Муффетард которая раньше работала?
Мовьер. Она самая.
Волан. К ребенку поехала, в деревню.
Мовьер. Разве у нее есть ребенок?
Волан. Дочка. Утром должна была родить.
Мовьер. Кто родить?
Волан. А вы о ком спрашиваете?
Мовьер. Я спрашиваю о мадмуазель Сорок Дырок.
Волан. Я и говорю: Мадмуазель Сорок Дырок вчера получила от своей дочки письмо, что она, то есть дочка мадмуазель Сорок Дырок, Марианной зовут, сегодня утром собирается родить. Кого родить – она сама не знает. Но пучило сильно – наверное, мальчик.
Мовьер. Представляешь, Лебре, она уже бабушка, а я даже не знал, что она мать. (Дает Жоли мелкую монетку.) Спасибо вам, мадмуазель. Мы зайдем следующий раз.
Волан. Может, передать чего?
Мовьер. Когда вернется, передайте, что ее спрашивал Савиниан. Она поймет.
Волан. Савиниан Полкабана или Савиниан Тухлый Нос?
Мовьер. Савиниан Тухлый Нос.

Снимает шляпу и церемонно раскланивается.

Волан. Так, может, я чем помогу?
Мовьер (задумчиво). Разве-что вот, молодому господину.

Лебре отрицательно мотает головой.

Лебре. Я просто прогуливаюсь с вами за компанию.
Мовьер (девушке, извиняющимся тоном). Нет, простите, мы лучше подождем, пока вернется мадмуазель.
Волан. А че такое?
Мовьер. Видите ли, я не совсем обычный клиент. Есть ряд обстоятельств, которые…
Волан. А, сопливый что-ли? Ну и что? Может, я тебе не нравлюсь? Так и скажи.
Лебре (вступается за старшего товарища). Вам же ясно было сказано, что мсье болен. И он не хочет заражать вас. Неужели, не понятно?
Волан. Да какая разница. Я жить вечно не собираюсь.
Мовьер. Не может быть и речи. (Сирано пришла в голову новая мысль.) Лучше… Мне нужно средство, которое хозяйка рекомендует добавлять таким клиентам в вино, чтобы они уснули, и можно было беспрепятственно изучить их карманы.
Волан. Думаете, раз я из деревни, значит дурочка? Может, вы шпики.
Мовьер. У шпиков глаза как у рыбы. Разве у нас такие глаза?
Волан. Рыбы разные бывают.
Мовьер (доволен). Тоже верно. Но вы же видите, что, если мы и рыбы, то исключительно благородные, смелые, верные слову рыбы, которые не за что не обидят сельскую девушку, которая, тем более, только вчера прибыла из провинции.
Волан. И еще не очень хорошо тут во всем ориентируется.
Мовьер. И еще не очень хорошо тут во всем ориентируется. Нам можно довериться. Ваша коллега нас снабжала частенько этим веществом.
Волан. Так люблю доверяться людям. Просто мания какая-то.
Лебре. Ближе к делу… Во что нам обойдется ваша отрава?
Волан. Ну так, навскидку… четыре пистоля.
Лебре. Да вы хищница, сударыня!
Мовьер. Держите деньги. (Дает деньги и получает пузырек со снотворным.) Пойдем, Лебре.
Волан. Постойте. Можно, я с вами?

Мовьер и Лебре смотрят друг на друга.


БРЕД ГОСПОЖИ СОРОК  ДЫРОК

Столик в современном кафе. Журналист и госпожа Сорок Дырок читают меню.

Сорок Дырок. Мне что-нибудь, чтобы проснуться…
Журналист. Тогда просто двойной экспрессо.

Журналист подзывает официанта и делает заказ. Достает диктофон, микрофон прикрепляет госпоже Сорок Дырок на грудь. Госпожа Сорок Дырок воспринимает со стоическим спокойствием все непонятные для нее манипуляции.

Журналист. Госпожа Сорок Дырок, прежде всего хочу вас поблагодарить, что вы согласились дать интервью для нашего журнала.
Сорок Дырок. Это большая честь для меня…
Журналист. Расскажите о вашем великом земляке…
Сорок Дырок. Земляк, да…Родился в Париже в 1619. Но до двенадцати лет они жили в шато Мовьер-Бержерак в 25 километрах от города. Потом имение продали, семья переехала в Париж…
Журналист. Я вас перебью. Вы рассказываете общеизвестные факты… А читателей нашей газеты интересуют ваши непосредственные впечатления. Каким человеком он был? Как вы познакомились?
Сорок Дырок. Он тогда только поселился в Латинском квартале...
Журналист. Вот-вот, про Латинский квартал подробнее…
Сорок Дырок. Латинский квартал. Пространство между набережной Сены и бульваром Сен-Жермен. Там находится Парижский университет. Студентов обучали на латинском языке, поэтому квартал называется латинским.
Журналист. Студенты безобразничали? Ведь это был квартал ночной жизни, не так ли?
Сорок Дырок. Безобразничали. Но квартал в первую очередь замечателен тем, что здесь находятся многочисленные памятники культуры, архитектуры…
Журналист. А как безобразничал господин Мовьер?
Сорок Дырок. Зачем вам это?
Журналист. Читателям интересно. Сирано де Бержерак достаточно популярен у публики, большая удача, что благодаря вашей болезни у нас появилась возможность пообщаться с тем, кто знал его лично.
Сорок Дырок. Болею, да… Ехала к дочке, простудилась в дороге… Слегла. Брежу. Так хорошо.
Журналист. И нам хорошо. Благодаря этому у нас есть возможность узнать больше о том, как проводил свои молодые годы легендарный Сирано.
Сорок Дырок. Много учился.
Журналист. У него много дуэлей было?
Сорок Дырок. Дуэли, да…
Журналист. А женщины у него были?
Сорок Дырок. Конечно.
Журналист. А вы… Общались с ним близко? Я напрямую спрошу: интимно вы с ним общались?
Сорок Дырок. Не помню уже. Столько всего было. Может, и общалась.
Журналист. Как вы могли такое забыть?
Сорок Дырок. Деточка. Я же блядь. Если буду каждый член помнить, с ума сойду.

Приносят кофе. Сорок Дырок вежливо говорит официанту «спасибо». Журналист – нет.

Сорок Дырок. Хороший кофе.
Журналист. Ну хоть что-нибудь вы можете мне рассказать?
Сорок Дырок. Почему не могу? Могу.
Журналист. Что вам запомнилось… Самое яркое воспоминание?
Сорок Дырок. Я помню как он прибежал ко мне, это осенью было… Взволнованный очень.
Журналист. Очень хорошо.
Сорок Дырок. Я таким его не видела…
Журналист. Прекрасно…
Сорок Дырок. На Луне, говорит, есть признаки жизни. Я просто рухнула. (Говорит, все больше увлекаясь.) Сразу так очень представила – громадное небесное тело в относительной близости от Земли. Населенное существами, чей внешний вид не похож на наш. Но они точно так же чувствуют, страдают, их волнуют те же проблемы, что и нас – где пределы Вселенной, что будет, если христианин съест мусульманина…
Журналист. Вас это волнует?
Сорок Дырок. Очень.
Журналист. А меня нет.
Сорок Дырок. Почему вас это не волнует?
Журналист. Не волнует, и все…
Сорок Дырок. Странно.
Журналист. Расскажите о его романтических приключениях.
Сорок Дырок. Я же и рассказываю. Он верил в то, что если бросить апельсин, а на апельсине будет сидеть человек и он тоже бросит апельсин, то второй апельсин будет двигаться со скоростью в два раза превышающей скорость первого апельсина. А, если на втором апельсине тоже будет сидеть человек…
Журналист. Но это же скучно.
Сорок Дырок. Вы просто не поняли. Ведь это он описал принцип, благодаря которому можно достичь невероятных скоростей. Долететь до небесных тел. Как же это может быть скучно?
Журналист. Я вас просила о приключениях…
Сорок Дырок. Я и рассказываю. У него каждый день были приключения. Однажды он представил себя испанцем. В другой день ему показалось, что он стал различать стихи по запаху. Ему завязывали глаза и приносили книгу. А он отгадывал – какой поэт. А с романами так не получалось. Романы все мышами пахнут.
Журналист. А когда он влюбился в кузину?
Сорок Дырок. Он в кузину влюбился? Не знала.
Журналист. Такое ощущение, что я о нем больше вас знаю.
Сорок Дырок. Мне сложно судить. Я ж неграмотная.
Журналист. Честно я могу вам сказать – вы мне очень мало помогли. Совсем не помогли. Никакой полезной информации я от вас не получила. Мне придется сейчас за ваш кофе платить, а мне не хочется, мне никто денег не вернет. Очень надеюсь, что вы не поправитесь. Жила под забором и сгниешь под забором. Возвращайся к себе, в свою вонючую Францию. Никогда ты не доедешь до своей внучки. Подыхай, сука!

Сорок Дырок страшно кричит. Просыпается. Поняла, что это был только сон. Засмеялась.


ПЕРЕЦ

Чижевский разговаривает с Мовьером.

Чижевский. Отравиться это не выход. Пойми меня правильно, я не мораль тебе читаю, я говорю об ответственности перед талантом.
Мовьер. Мне больно. Мне просто больно. Я устал.
Чижевский. Ну, я не знаю… Есть другие способы. Не пробовал как-нибудь развеяться? Девочки – то-се.
Мовьер. Я не могу.
Чижевский. Ну да. Сифилис есть сифилис.
Мовьер. Не в этом дело. Физическая боль – полдела. Я изнурен, я не могу больше нести бремя своих фантазий.
Чижевский. Знаешь, может двадцатый век ничего особенного не создал. Но в одном я его очень поддерживаю: с фантазией он покончил. Так что не пытайся меня в этом пункте разжалобить.
Мовьер. Но мои видения превосходят все, что знало до сих пор человечество. Смертное тело неспособно вместить их вселенскую широту. Меня пригибает к земле груз неведомых миров.
Чижевский. Детский лепет. Еще раз говорю: Аушвиц, Хиросима... После этого твои видения не котируются.
Мовьер. Я не знаю, что такое Аушвиц…
Чижевский. И слава богу.
Мовьер. Но мои видения…
Чижевский. Что ты называешь видениями?
Мовьер. Мои чудесные путешествия. Я был на Луне, бродил по Эдемскому саду, беседовал с пророком Илией…
Чижевский. Тамара. (Пресекает протест Мовьера.) Тихо. Тома, бегом сюда!

Вбегает испуганная Тамара.

Тамара. Что случилось?
Чижевский. Тамара. Тамара, ты человек 21 века. Ты аккумулируешь в себе исторический опыт прошлого. Теоретически, хотя бы… Я тебе сейчас расскажу историю…Ты сядь. Я тебе расскажу историю. Это роман одного модного писателя 17 века. А ты мне скажешь – вставило тебя или не вставило.
Мовьер. Это нечестно.
Чижевский. Тома, ты поняла, что от тебя требуется?
Тамара. Поняла.
Чижевский. Значит, история такая… Один перец пришел к себе домой, у него на столе лежит книга. Книга начала светиться и перенесла его на Луну. Там он наступил на райское яблоко, поссорился с местным главным, потом его подобрали четвероногие люди. Приняли за самку испанца – там почему-то уже был испанец к тому времени. Их посадили в одну клетку, чтобы у них были дети. Но детей не было. И четвероногая принцесса поняла, что он не животное и стала с ним разговаривать. Потом он освоился…
Тамара. Перец?
Чижевский. Перец. Освоился. И, типа, стал изучать местные нравы. Пообщался с такими персонажами, как демон Сократа, пророк Илия, еще кто-то. Все осмотрел, все описал. И полетел назад. Приземлился в Канаде. Тебя вставило?
Тамара. Вставило.
Чижевский. Уйди. Уйди, пожалуйста.

Тамара уходит. Мовьер хихикает.

Чижевский. Это ничего не значит. Она мне назло.
Мовьер. Я тоже так считаю.
Чижевский. Ты, наверное, думаешь, что ты крутой. Но ты не крутой.
Мовьер. Кто еще может похвастаться, что был на Луне?
Чижевский. Давай поговорим начистоту, как графоман с графоманом.
Мовьер. Давай.
Чижевский. На примере твоего романа «Ля-ля-ля Государство Луны».
Мовьер (хочет поправить, но передумывает). Хорошо. Ля-ля-ля Государство Луны.
Чижевский. Как ты понял, я с ним ознакомился тут на досуге… Очень слабо по событийному ряду… Вообще слабо. Дешевая, неполная, туманная аллегория… Разорванная логика. Происходит что-то. Потом происходит еще что-то, но второе событие никак из первого не следует, никак с ним не связано. Просто ляп, ляп, ляп. Накидал всего в кучу, кое-как прилепил одно к другому – роман! Может, для твоей эпохи неплохо. Но проверку временем этот текст, скажу откровенно, не выдержал. Вот чем велик Шекспир? Если он использует образ, то этот образ находится в системе. Он не с потолка взят, он взаимодействует с другими образами. Получается как бы ассоциативная гроздь. Благодаря этому все приобретает какую-то цельность.
Мовьер. Формально соглашусь. Но! Надо исходить из задач, которые ставит перед собой автор? Что такое Шекспир?
Чижевский. Только не надо старых басен, что Шекспир не оригинален…
Мовьер. Насквозь вторичен.
Чижевский. После этого даже разговаривать с тобой не хочу.
Мовьер. Признаю за ним задатки сильного поэта. Но как мыслитель – курица!
Чижевский. Кто бы говорил!
Мовьер. Шекспир – виртуозный, образованнейший компилятор. Да и как сказать образованнейший: неуч, хам, паразит.
Чижевский. Вон из моего дома!
Мовьер. Падальщик, глодатель ободранных сюжетов.
Чижевский. Дорого бы я дал, чтобы иметь честь быть бредом сэра Вильяма.
Мовьер. В этом твоя беда, критик Чижевский. Ты не его бред, ты мой бред, бред несчастного, больного, умирающего Мовьера де Сирано.  
Чижевский. Если бы ты знал, как меня это бесит.
Мовьер. Что, не нравится… А ведь, если вдуматься, это очень хорошо характеризует мое воображение. Я, а не Шекспир, представил эту комнату, я создал в своих болезненных грезах тебя, Тамару, ваши отношения, балансирующие на грани катастрофы. Я вложил в твои уста фразы, содержащие непонятные мне самому смыслы. Я создал странный, несущийся к гибели мир, который отвергает меня самого и настолько совершенен, что продолжает развиваться даже тогда, когда я не слежу за ним.  
Чижевский. Хочешь, чтобы я как-то тебя поощрил? Не будет этого. Мир ты создал плохой. Говно мир.
Мовьер. Но это мир, в котором ты существуешь. И другого у тебя нет. И вне его тебя нет.
Чижевский. Допускаю. Но это не повод лизать тебе жопу. Ты знаешь, что в этом мире слабых людей обижают? Тем, кто не нужен, не перезванивают? Ты знаешь, что «Севпромзерноовощ» купили с постыдным нарушением процедуры открытого аукциона? Ты знаешь, что режиссер Мартынов спит с артистками, а ролей им не дает?
Мовьер. Нехорошо.
Чижевский. Нехорошо! Плохо. А ты знаешь, что в этом, твоим бредом созданном мире, есть лживые газеты, продажные телевизионные ведущие, мелкий мстительный тролль, управляющий огромным, несправедливым государством…
Мовьер. Кто конкретно, фамилия?
Чижевский. Буш.
Мовьер. Буш?
Чижевский. Буш. А ты что подумал?
Мовьер. Ничего. Из всего, что ты сказал, я понял только слово «газета».
Чижевский. Вот, кстати… Могу тебя поблагодарить за свою карьеру главного газетного дурачка. Спасибо, всегда мечтал садить с утра до вечера глаза за компьютером.
Мовьер. Что-то я не заметил, чтобы ты особенно напрягался.
Чижевский. Да, я не буду больше напрягаться. Потому, что когда надо газете – Чижевский въябывает, а когда надо Чижевскому – на фестиваль в Карловы Вары едет Пташук. Ты знаешь Пташука?
Мовьер. Нет.
Чижевский. Конечно, ты его не знаешь. Если бы ты его знал, ты бы отравился.
Мовьер. Я и так отравился.
Чижевский. Я забыл.

Молчат какое-то время.

Чижевский. А ты как… трагично отравился? Или просто – напомнить о себе?
Мовьер. Думаю, что трагично.
Чижевский. Раз «думаю», значит не трагично.
Мовьер. Знаешь, сударь… Всему есть предел. Я, несчастный, истомленный болезнью и нищетой, сбегаю в мир предсмертных снов, сбегаю безвозвратно, безрассудочно, повинуясь секундному порыву.
Чижевский. Уши надо отрывать за такие порывы.
Мовьер. Я принимаю смертельную дозу снотворного, чтобы снова – последний раз увидеть порождение собственного больного гения, найти у него финальное понимание… А что встречаю? Грубость, равнодушие, оскорбительные намеки. Это низко.
Чижевский. Вот ты и сказал.
Мовьер. Вот я и сказал.
Чижевский. Я для тебя низкий. Ну и флаг тебе в руки.
Мовьер. Ты хоть осознаешь, что когда я умру, ты тоже исчезнешь?
Чижевский. Осознаю, осознаю. Проваливай.
Мовьер. Ты понимаешь, что это может быть, навсегда.
Чижевский. Если «может быть», значит не навсегда.
Мовьер. Низкая, низкая душа.

Мовьер в бессильной злобе трясет кулачками перед лицом Чижевского. Исчезает.

Чижевский. Достал, честное слово.


ПРОМЫВАНИЕ

 Лебре, Волан сидят на постели Мовьера, который лежит без движения и признаков жизни. Герцог ходит перед ними вперед-назад, как наставник перед провинившимися школьниками.

Герцог (Волан). Скажите крошка, что сказал вам этот господин?
Волан. Он сказал, что ему надо совершить путешествие. А потом он выпил все… А все нельзя, мы сами только по шесть капель добавляем…
Герцог. А он выпил все?
Волан. А он выпил все.
Герцог. Замечательно. А если бы я вас не встретил? Если бы госпожа Лемерсье не позвала меня любоваться новой итальянской статуей «Давид и раненая львица»?
Мовьер. Я все равно покину этот мир.
Герцог. Савиньен, от ваших чудовищных фраз я скисаю, как молоко. Если писатель говорит: «Я все равно покину этот мир», он не писатель, а скотник. Да я и скотнику своему не прощу такой безвкусицы.
Мовьер. Меня больше не  волнуют ваши оскорбления.
Герцог. Что… осмелели? Выпили дешевого яду и герцог вам не герцог. А вот не дам вам уйти – назло.
Мовьер. Пока вы позовете доктора, пока он сделает промывание…  Поздно.
Герцог. Савиньен, у меня еще сохраняется кое-какое уважение к вам. А то не стал бы я возится ни с каким доктором, а прямо здесь же вывернул вас на изнанку старым народным способом. Да, не смотрите на меня так… Да, да, да! И я бы не стал пользоваться гусиным перышком (хотя перьев тут у вас в избытке, перьями вы запаслись на десять романов)… Нет, Савиньен – два пальца в рот – ваш уровень.
Лебре. Ваша светлость!
Герцог. Сядьте, Лебре. Вы себя показали. Друг! Школьный товарищ! Скотина вы, а не друг… 
Лебре. Сударь!
Герцог. Вы для меня больше не существуете.
Лебре. Но, позвольте…
Герцог (игнорируя вскрики Лебре). Савиньен, мальчик мой… Что же с вами творится? Как можно совершать такие преступления против вкуса?

Мовьер уже совсем плохо соображает.

Мовьер. Даже на краю могилы никто не услышит от меня жалоб на судьбу.
Герцог. Тьфу, черт, еще одна классическая фраза. Не будет вам могилы, мой друг…
Мовьер. Вы меня не остановите. Я все равно сбегу. В 21 век, в пекло, на Луну…
Герцог. Да ради бога! Только и мечтаю, чтобы вы снова куда-нибудь слетали… Перестану, наконец, краснеть, признаваясь, что я ваш покровитель…
Мовьер. Я хочу снова встретить Демона Сократа, пророка Илию…
Герцог. А теперь слушайте меня. Вы заслуживаете хорошей порки, но вместо этого я вас спасу. 
Мовьер. Демона Сократа, пророка Илию… пророка Илию. (Делает прощальный жест.) Меня уже не спасти.
Герцог. Посмотрим.
Мовьер. Прощайте, я ухожу.

Действительно, начинает понемногу умирать.

Герцог. Ах так! Хорошо, я тоже ухожу. Разыщу господина Мольера, порадую его анекдотом о том, как Де Бержерак отравился, чтобы восполнить недостаток фантазии.
Мовьер. Демона Сократа, Пророк Илия… Вы не сделаете этого.
Герцог. Не сомневайтесь. Именно это я и сделаю.
Мовьер. Но это неправда!
Герцог. Во первых, это правда. Во вторых, кого бы это интересовало - правда это или неправда, даже если бы это была неправда. Это звучит как правда, то есть, как сплетня. Что еще надо? Нет, прощайте… Будьте покойны (хм, опять каламбур, что за день такой) – я позабочусь о том, чтобы ваше забвение было полным, позорным и скорым. Четыре года я потратил на вас… Думаете, герцог глуп. Может быть он не писатель, а герцог не писатель, да! Но я не глуп! Оставьте себе ваши нельские сказки! Не хотите видеть во мне человека, который хочет видеть в вас героя – не надо. 
Мовьер.  Подождите… Подождите…
Герцог. Я – ушел! (Сделал два шага к двери, вернулся.) Там! – ждут! Ждут новостей.  Я приду и скажу «Бержерак кончился!» О, это новость! Это будет новость… недели! Как меня будут утешать… Я сразу стану героем равно идиотом, который четыре года нянчился с бездарным приказчиком от поэзии. Да, меня утешат. Вы знаете, как утешает мадам Супи? А мадмуазель де Кудэмписье? Вы знаете, что такое «росистая роза, целующая соловья в роще на утреннем рассвете»? Не знаете. А я вам не скажу. Меня утешат, да… меня утешат! Но утешусь ли я? (Мовьер чуть не заваливается набок.) Не умирать!
Мовьер. Я умираю…
Герцог. Вы не умрете, пока я вам не позволю.
Мовьер. Вы сказали, у меня нет фантазии
Герцог. У вас не осталось фантазии… Ни на полстрючка…
Мовьер. Вы не можете сказать, что у меня нет фантазии…
Герцог. Нет… Вы - чучело боевого петуха, лунопат, выхолощенный сносмотрец… Недобержерак!
Мовьер. А вы…
Герцог. Я слушаю.
Мовьер. Вы…
Герцог. Говорите, не стесняйтесь…
Мовьер. Дурак.
Герцог. Еще!
Мовьер. Кретин.
Герцог. Еще!
Мовьер. Дурак… кретин.
Герцог.  А вы - робкий всегнуснейший пук, жеманная ложногероическая мумия, изнуренный филосовствующий онанчик… Вы – сыпь, коровий лепех, стихоблевец, закись, накипь, хорек, писатель, луноложец…
Мовьер. А вы… Вы…
Герцог. Ну давайте же…
Мовьер. Э-э-э…
Герцог. Все! Все слышали! Господин Мовьер, он же Савиньен Сирано де Бержерак, он же Экюль… (Мовьер вздрагивает.) А вы думали, никто не знает? Как вы еще себя называли? Экюль, Савиниан, Александр де Бержерак!? Александр - это не от Македонского ли? Так вот, вышеупомянутый господин Савиниан де Бержерак кончился! Его последним словом было: «э-э-э-э»!
Мовьер. Я… Неправда… Э-э-э!
Герцог.  Господин Мольер, я иду к вам! (Смотрит, какое действие оказывают его слова.) Что, и это не помогает? Тогда я действительно иду.

Герцог идет к двери. Он ждет, что его остановят. Но его не останавливают. Тогда он останавливается сам.

Герцог. Почему я возвращаюсь?
Волан. А кто вас знает.
Мовьер. Идите к черту, к Папе Римскому, к Мольеру…
Герцог. Не пойду я ни к какому Мольеру. Ему покровительствует король. Много мне толку быть вторым после короля. Нет уж, я связался с вами, теперь за уши придется втащить вас в великие…
Лебре. Вы не понимаете, что он умирает? Он умирает.
Герцог. Он не умирает. Автор «Смерти Агрипины», не может умереть так бездарно.
Мовьер. Я не умираю
Герцог (победно). А! Что я говорил!? Одно упоминание имени Мольера прочистило его лучше, чем дюжина клизм. (Вспомнил, что обещался игнорировать Лебре.) Это я не к вам обращаюсь.
Мовьер. Хорошо, я умею признавать очевидное… Я не умер и чувствую себя лучше.
Герцог. Правду говорят – что не убьет, то сделает нас сильнее. Интересно, из чего ваша мадам варит эту отраву?
Волан. Я не знаю.
Герцог. Не лгите, дитя. Лжецов бог наказывает счастливым браком.
Волан (испугалась). Кажется, она собирает плесень с арбузных корок.
Мовьер. Значит и в обыкновенной плесени есть какие-то таинственные сила… Когда-нибудь люди поставят ее себе на службу.
Герцог. Вы снова бредите, значит выздоравливаете… Скажите еще что-нибудь.
Мовьер. Я вижу как юноши учат старцев, я вижу огненные грибы, корабли как острова, моря без воды, черные фонтаны, небесные колодцы, летающих червей, подземные башни, ледяные пожары, людей без голов, медные сердца, карманные звезды…
Герцог. Карманные звезды, бездонные горы, фарфоровые зубы, стальные кости, всадники без лошадей, голоса без ртов, вселенная без границ, Франция без короля… Так я тоже могу.
Мовьер. А я вот бы не смог произнести «Франция без короля».
Герцог (восторженно). Хо-хо! Вы меня поймали дружище! Да вы в хорошей форме, негодник… (Грозит Сирано пальцем.) Мне теперь остается только самому донести на себя. (Весело хохочет.) Хорошо, что наш король – человек большой души и не поощряет доносы. Нет ничего хуже, чем мстительный низкий человечек на престоле. Боже, храни, короля!
Все (в том числе и Сирано, искренне). Боже, храни, короля!
Герцог. Так, а теперь с вами, Сирано… Делайте, что хотите, но, чтобы я вас больше здесь не видел…
Мовьер. Но…
Герцог. Никаких «но». Если вы не уберетесь на свою Луну, я обещаю, вам в ближайшее время упадет на голову бревно.
Мовьер. Но, милорд… Где логика? Вы спасаете меня от смерти, чтобы убить…
Герцог. Я спас вас от трусливого, постыдного бегства. Это правда. Сирано, вы мне симпатичны, как человек, я понимаю вас, я преклоняюсь перед вашим гением, я влюблен в ваши странные фантазии… Я сам бы с удовольствием стал автором ваших бредней. Но! Но, но, но…  Но, но, но, но… (Напевает.) Но, но-но-но… Но, нононо. Но поймите меня правильно… без трагической гибели вы – пустое место.
Мовьер. Вы же сами сказали, что преклоняетесь…
Герцог. Преклоняюсь… Как частное лицо. А я хочу преклоняться в общественном смысле… Те же пресловутые маркизы. Та же мадам Мюсак… Она дура, но я ценю ее мнение.
Мовьер. Дайте мадам Мюсак почитать мои работы…
Герцог. Какие вы все-таки мелкие, литераторы… Не станет она читать кого попало, тем более, что она вообще не умеет читать.
Мовьер. Но я больше не собираюсь умирать…
Герцог. Тогда летите на свою Луну. Желательно, при свидетелях.
Мовьер. Я стар и болен.
Герцог. Что ж, не позднее следующего четверга с вами произойдет несчастный случай.
Лебре (герцогу). Сударь.
Герцог. Не позднее следующего…
Лебре. Сударь, услышьте меня... Он не за что не полетит, если вы будете ему угрожать. Упрется из принципа.
Герцог. Пожалуй, вы правы. Как-никак, мы имеем дело с прототипом героических анекдотов… Слышите, Мовьер, я не угрожаю вам…
Мовьер. Попробуйте только.
Герцог. Каков! Скверный, упрямый. За это и любим. Так что, летите на Луну?
Мовьер. Еще не решил.
Герцог. Какой способ выберете на этот раз. У вас же их много. Помниться, вы пробовали натираться росой.
Мовьер. Спал в росе, натирался бычьим мозгом… Лебре, принесите мой шлем…

Лебре приносит железный шлем с застежками.

Мовьер. Железный шлем - последнее мое изобретение. Лебре, покажите.

Лебре надевает шлем, застегивает ремешки под подбородком.

Мовьер. Если подбросить вверх магнит, шлем притянется к нему. Затем следует подбросить магнит еще раз. Шлем снова притянется к магниту. Затем подбросить магнит еще раз…
Герцог. Обидно. Если бы вы знали, любезный друг, как мне не хочется возиться с вашим убийством. Придется общаться с такими подонками, о каких вы, писатели, понятия не имеете. Причем – срочно, пока вы сами на себя руки не наложили, вас же на секунду нельзя оставить...
Лебре. Вы же сказали, что не будете угрожать.
Герцог. Угрожать не буду. Разве я угрожаю?
Лебре. Я расскажу всем, что вы задумали.
Герцог (вновь начинает замечать Лебре). А вы, оказывается, не безнадежны. Это сильный, сильный ход. Нет, вы умница. Обязательно, надо обязательно всем рассказать…  Конечно, конечно… Как я сам до этого не додумался?
Лебре. Я расскажу, что вы замышляете убийство.
Герцог. Вот именно. Вы расскажете. Я буду отрицать, но так - нехотя… А потом ему действительно упадет на голову бревно. Идеально! Что может быть лучше предсказанной трагедии? Трагедии, о которой предупреждали. (К Сирано.) Как драматург, вы должны меня понять.
Мовьер. Да, это сильно.
Герцог. Это сильно! Боже мой, Сирано, как мне обидно, что вам придется умереть. Все-таки вы создаете вокруг себя атмосферу свободной, яркой мысли. Даже посредственности расцветают в вашем присутствии. Как жаль, что это все скоро закончится.
Мовьер. Жаль – не то слово.
Лебре. Но ведь все будут знать, что вы – убийца.
Герцог. Сирано, скажите вашему другу, чтобы не позорился…
Мовьер. Никола, не надо… Не позорься.
Герцог. Да, все будут знать, что это я приказал сбросить бревно с крыши на голову строптивому поэтику. Но ведь это-то мне и нужно. Как вы не можете понять, мелкие людишки, что самое сильное, что есть у сильного – репутация подлого и осторожного убийцы.
Лебре. Я не понимаю этого.
Герцог. А господин Мовьер это понимает… Вы понимаете, господин Мовьер?
Мовьер. Я понимаю, да… Но принять не могу.
Герцог. Вот – это по нашему, по-бержераковски. Понимаю, но принять отказываюсь. Не надо никаких метафор. Можете ничего больше не говорить. Поэт! Проник в душу злодея, увидел его правду, постиг ее… Остался при своем, но больную душу признал. Да, да, Лебре, у меня тоже больная душа, ваш хозяин верно подметил.
Мовьер. Ничего я не подмечал.
Лебре. Он мне не хозяин.

Мовьер и Лебре смотрят друг на друга. Недоуменно и, вместе с тем,  неприязненно.

Герцог. Я любуюсь собой. Одной фразой стравил лучших друзей. Все, надо заканчивать на самой высокой ноте. Прощайте, де Бержерак, жду вашего нового романа или вашего некролога!

Выходит. Мовьер наливает себе вина.


ДОРОГИ ФРАНЦИИ

Сорок Дырок. Дороги во Франции очень плохие. Меня растрясло на ухабах, вот я и заболела. Горячка, называется. Все зло от дорог. Поэтому мне моя работа нравится – никуда не надо ездить. Мы часто об этом разговаривали. И настолько он глубоко все продумал, что просто не устаешь поражаться. Оказывается, в будущем, города будут передвигаться с места на место. Я говорю: «как же они будут переезжать, если такие дороги плохое?» А он говорит, что дороги будут строить специально – как сейчас дома строят. Мне это показалось такой прекрасной метафорой…


ПРОСТО  БРЕД

Чижевский (без выражения). Что происходит? Я – нигде. Родина, которую я люблю, спит. Родина, которую мне жалко, обедает моими друзьями. Они могут меня не знать. Но они мои друзья. И ими обедают. И врагами моими обедают. Но мои враги тоже люди.
Я нигде. Жена ушла или уехала – я не знаю. Можно, конечно, узнать, вот номер, с которого она звонит, достаточно понять, что означают первые четыре цифры, но я боюсь понимать это, хотя и понял. Она хочет мне отомстить или она хочет мне изменить или она просто хочет быть не там, где я. Или она просто отдыхает. Непонятно. Я перестал быть по другую сторону всего плохого и жалкого, я сам теперь плохой и жалкий.
Я вовремя не сказал трусливой черни вокруг себя и в себе – стой.
Поэтому у меня было время на музыку и разговорные шоу. Поэтому я сжег себя крепким напитком. Или скоро сожгу.
Поэтому я не спас тех, кого обещал.
Сегодня я сказал начальнику о его работе: «Да, это здорово, кроме шуток». И, хотя это действительно было здорово, говорить это было не обязательно.
Я был во всех странах, я видел все способы жить, они все плохие.
Раньше я знал, что жизнь возможна только в библиотеке. Сейчас я не верю даже в это. Мир ловил меня и… поймал.
Когда инопланетяне еще не были телевизионным мусором, я мечтал дожить до инопланетян или до сигнала от них. Я дожил. В этот вечер я напился - жена сказала, что я случайно выбросил ее заколку. А я ее не выбрасывал.
Когда взорвали Башни, это был только повод помириться с девушкой.
Когда телепортировали фотон, я был на рыбалке.
Атлантида, я внимательно слежу за этим, не было сезона, чтобы ее снова не нашли.
Клоны, тошнит от клонов.
В прошлую субботу я купил газету. Продавец сказал: она вчерашняя. Я сказал: ничего, эта новость не скоро устареет. На первой странице было большими буквами написано: ученые изобрели бессмертие. Я оказался не прав. Эта новость устарела к среде.
Боинг делает летающий автомобиль.
На Марсе есть жизнь.
У меня сегодня по квартире ходил Сирано де Бержерак. Он ел суп. Я выгнал его и не пожалел об этом. Мне некогда. Если он снова появится, я снова его выгоню.

Чижевский отключает кнопку громкой связи на телефоне. Говорит в трубку.

2040… Конечно, с пробелами… Я тебя специально спрашивал – с пробелами, или без пробелов… Я не идиот. Без пробелов 1696 знаков. В лучшем случае до двух могу… А сколько надо? Нет, ты точно скажи? Сколько??? Ладно… ладно… Ладно, ты слышишь, что я сказал? Хорошо! Следующий раз будешь сам писать. Все, сейчас пошлю. Да, да, да… С тебя пиво. Пока.

Ходит по комнате, не знает – чем бы заняться.

Чижевский. Тамара! Ты здесь еще? Тамара, давай поженимся!

Никто не откликается. Видимо, Тамара пошла в магазин. Чижевский, достав из холодильника водку, долго смотрит на нее. Стирает иней пальцем. Водка запотела хорошо. Ставит ее на место.

Чижевский. Не судьба.


РУКИ

Сорок Дырок. Ненавижу сельских повитух. Приняла у одной, рук не помыла, не вытерла даже – к другой побежала принимать. Кто же так делает? Потом удивляются, что у каждой третьей лихорадка? А нечего удивляться. Давно подмечено: руки мыть надо.


БЫЧИЙ МОЗГ

Лебре. Какая подлая скотина!
Мовьер. Ты о ком?
Лебре. Об Арпажоне.
Волан. Милый дядечка.
Мовьер. Жоли права. По сравнению с некоторыми моими знакомыми, герцог просто голубь.
Лебре. Но у этого голубя хватит ума клюнуть тебя бревном по темени.
Мовьер. Нисколько не сомневаюсь.
Лебре. Что делать? Что делать? (Пытается взять себя в руки.) Прежде всего необходимо успокоиться. Спокойный ум подскажет нам решение.
Мовьер. Спокойный ум – предатель из предателей. Вот уж кого ненавижу.
Лебре. Это все слова… Ты тоже, давно тебе хочу сказать, рабская душа.
Мовьер. Хо-хо. Бунт на корабле?
Лебре. Да, ты раб слов. Не ты командуешь ими, а они тобой. Придет тебе в голову слово «предатель» и ты не успокоишься, пока не прилепишь его к кому-нибудь.
Мовьер. Да, я раб Слова. Это единственный господин, которому я готов служить не только своей шпагой, но и своим ярким сердцем.
Лебре. Молчал бы уже. Никому не нужны ни твоя зубочистка, ни твоя гнилая кровяная мышца. Друзей у тебя нет, покровителей нет, здоровья нет, нет денег. Остался только более-менее светлый рассудок – и с тем норовишь поссориться.
Мовьер. Вот уж точно за кого не держусь. Забирай его себе, если так он тебе нравится. Что вы ко мне пристали? Что вы меня мучаете? Уйдите все! Пошли вон! (Кричит.) Твари! Бездари! Прихлебатели! Приживалы!
Лебре. У тебя деньги остались?
Мовьер. Немного.

Дает деньги Лебре.

Лебре (обращаясь к Жоли). Душенька, сбегайте к мяснику, скажите, что господину де Бержераку срочно нужен бычий мозг для межпланетных натираний.
Мовьер. Не ходите никуда, Жоли. Мы не полетим на Луну.
Лебре. Бычий мозг – проверенное средство.
Волан (пряча монеты). Я тоже что-то такое слышала.
Лебре. Помолчи. (Мовьеру, серьезно.) Надо лететь. (Но забирает деньги обратно.)
Мовьер. Друзья. Я не знаю, как сказать вам… Я… могу полететь на Луну. Мне не нужен бычий мозг и магниты, мне не нужна роса и ракеты. Мой беспокойный, мой чертовски беспокойный ум перенесет меня туда в мгновение ока. Я просто… не хочу на Луну. Мне нечего там больше делать. Я все знаю о мире, где за обед расплачиваются стихами, где сражаются армии равные по силе, где ветер гонит города, как опавшие листья. Я все это уже видел. Меня влечет другой, непознанный мир. Я только не знаю, как сказать вам…
Лебре. Ничего не говори. Куда ты, туда и я.
Волан. И я тоже. Такая вот я привязчивая.


РАВНЫЕ АРМИИ

 

Сорок Дырок. Собираются две армии, специальные люди подсчитывают, чтобы количество сражающихся было равным с обоих сторон, выбирается местность, которая не давала бы преимущества никому. И потом сражаются. Каждый воин старается выбрать себе соперника равного по силе. Чтобы, значит, такого же роста, веса… Чтобы опытность примерно одинаковая. Иначе – победа не считается… Потому что кто-то сегодня чувствует себя плохо, ему тоже больного стараются соперника поставить. Еще важно, чтобы оружие было одинаковое, всего поровну. Потому что иначе – это не победа, а не пойми чего. И вот когда он мне это рассказал, не поверите, плакала. Значит есть где-то справедливость. Пусть на луне, но есть… Так сразу хорошо стало.


ВЫШЕ, ЧЕМ ОБОИ

 

Вся компания – Тамара, Мовьер, Лебре, Волан стоят возле спящего Чижевскийа.

Тамара (командует). Все вместе… Три-четыре!
Все. Подъем!

Чижевский, как медленный автомат, садится на постели. Поправляет руками лицо. Долго поправляет. Стоящие возле постели хихикают.

Чижевский. А эти кто такие?
Мовьер. Это мой старинный друг Никола Лебре.
Чижевский (пожимая Лебре руку). Знаю такого.
Мовьер. А это… Жоли.
Волан. Или Волан – игрушка ветра. (Весело смеется) Как вам больше нравится.
Чижевский. Жоли мне больше нравится. Я знал одну Жоли. Приехала сюда учить язык. Поселили в нашем общежитии. Ей говорят: о, как хорошо, что ты именно сегодня приехала, пойдем в гости к Чижевскому – у него день рождения. Она говорит: о, как здорово, у меня как раз есть бутылка Кальвадоса – она из Франции привезла. Берет она этот кальвадос, а он какой-то непростой, потому что, в принципе, кальвадос это не очень такой благородный напиток, обычная яблочная водка, гниляк перерабатывают…
Волан. Мы в курсе.
Чижевский. А это был какой-то дорогой кальвадос, она его специально везла, думала, что кому-нибудь хороший подарок сделает. Потому, что она небогатая сама, студентка. Ну и вот входят они в комнату, Чижевский лежит на полу в позе снятого с креста…
Волан. Чижевский это ты?
Чижевский. Чижевский это я. Я просто в третьем лице рассказываю, чтобы не выглядело, будто я про себя люблю рассказывать.
Волан. Я так и подумала.
Чижевский. Ну вот… Входит она, Чижевский на полу лежит… Она, кое-как составляет фразу, потому, что язык она пока плохо знает… «Чижевский, я Жоли…», такое, типа… «Хочу поздравить с днем рождения!» И дает этот кальвадос. Чижевский бутылку взял, поблагодарил и шмяк об стенку - вдребезги. Он просто за минуту до этого принял решение пить бросить, потому, что ему очень плохо было после портвейна и шампанского. А она ж этого не знала. Расстроилась очень. Вот и вся история.
Тамара. Какой ты у нас герой, оказывается. Бутылку об стену. Какой герой!
Чижевский. Не для тебя рассказывал.
Тамара. О-балдеть.
Волан. А что дальше было с Жоли?
Чижевский. А это неважно. Вот даже принципиально не буду рассказывать, что с ней было дальше. Это просто зарисовка была. Без продолжения.
Волан. А пить он бросил?
Чижевский. Пить он не бросил.
Мовьер. Чижевский, я вернулся.
Чижевский. Чего вдруг?
Мовьер. Я хочу предложить тебе полететь со мной.
Чижевский. Не хочу я на твою луну. Что я там не видел?
Мовьер. Есть другой мир. Мир больше и прекраснее луны. В нем еще больше тайн и чудес.
Чижевский. Еще больше?
Мовьер (показывает рукой вверх). Что ты видишь там? 
Чижевский. Обои. Идиотская идея клеить обои на потолок. Тамара, если я разведусь, обещай, что мы не будем клеить обои на потолок.
Тамара. Обещаю.
Мовьер. А что выше, чем обои?
Чижевский. Я понял, на что ты намекаешь. Но из принципа буду тупить, чтобы наказать твою дурацкую привычку к красивому. Выше обоев живет семья Рожко, еще выше – Самохины. А выше Самохиных нет ничего, потому, что там крыша.
Мовьер. Есть нечто выше Самохиных.
Чижевский. Ты непрошибаемый какой-то. Тебе же ясно сказано: я понял, на что ты намекаешь.
Мовьер. Скажи.
Чижевский (просто). Солнце.
Все. Солнце?
Мовьер. Да, солнце! Мир океанов, где плещутся пламенные демоны. Мир огромных зеркал, мир огненного льда. Мир справедливых царей и бездонных колодцев…
Чижевский. Чего только люди не придумают, чтобы не работать.
Мовьер. Полетели!
Чижевский. Лети, кто тебе мешает.
Мовьер. Ты мне нужен.
Чижевский. Нужен, как корове седло.
Мовьер. Ты мой самый прекрасный и непостижимый кошмар. Не оставляй меня.
Чижевский. Даже трогательно.
Мовьер. Тебя тут мучают. А там, на солнце, в мире огненных фантазий, не будет ни Тамары с ее изнуряющим супом, ни жены, которой плевать на твои обиды, ни начальника, который набрал крестьянских детей, чтобы выглядеть на их фоне лордом Байроном… Там не будет этого.

Чижевский вертит кукиш.

Чижевский. Видел? На, на! (Уже совсем неприлично с Мовьером обращается.)
Мовьер. Но ведь они мучают тебя.
Чижевский. Мучают, конечно! Дай бог каждому! Но это я, я сам выбрал тех, кто имеет право меня мучить, рвать мне сердце и убивать меня любовью и равнодушием и всем, чем положено убивать близкого человека. Я их выбрал… я их не отдам.
Мовьер. Хорошо. Ты со мной говорил неуважительно, дерзко. Я терпел. Но и моему терпению пришел конец. (Сбрасывает лет двадцать.) Я могу понять твою преданность избранным палачам – жене, любимой, друзьям. Но как понимать твою верность этим оскорбительным тварям в ящике? Этим вздувшимся, испитым мордам, этим довольным, самовозбужденным мартышкам? (Включает телевизор. Там какое-то лицо.) Я впервые вижу его. Но читаю, как раскрытую книгу – раб, лжец, тайный убийца! Почему ты верен тайному убийце? Кто, какой бог, какой цепью приковал тебя к несправедливым судьям, льстивым слугам, бездарным паяцам? Почему ты впускаешь их в свой дом? Что тебя держит рядом с ними? Запахи? Объедки? Надежда стать таким же – сильным, сытым, бессовестным?
Чижевский. Не без этого.
Мовьер. Летим со мной. На Солнце нет и не будет уважаемых воров, королей-шпионов, там парикмахеры не считаются мудрецами, их взгляды на жизнь никому не интересны.
Чижевский. Вот последний аргумент сильный. Остальное – так себе.
Мовьер. Летим!
Чижевский. Можно и полететь. Почему нет?
Мовьер. Это будет прекрасно. Летим, прямо сейчас.
Чижевский. Летим! Только почему такая спешка?
Волан. Он так спешит, потому, что если он не полетит, ему бревно на голову сбросят.

Мовьер пошатнулся. Постарел сразу лет на двадцать. Сел в уголочек, жалобно заскулил.

Лебре (плачет). Волан, что вы сделали… Волан? Как вы могли?
Волан. А что, неправда?
Лебре. Жоли. Посмотрите на Жоли. Посмотрите на нее внимательно. То, что сейчас будет, это еще не финал. Я просто хочу, чтобы вы посмотрели на нее. Долго. Не будьте такими, как Жоли.

Сцена погружается в темноту. В луче света скромно стоит Жоли. Минуту, двадцать секунд.


ЦЕНТРАЛЬНАЯ КОЧЕРЫЖКА

В квартире Чижевского большая уборка. Чижевский пылесосит. Тамара вытирает пыль на шкафах. Чижевский, по своей привычке, разглагольствует.

Чижевский. Интересно другое. Вот, казалось бы, что сейчас мешает все ему высказать? Нет, не получается. Все равно срабатывает инстинкт самосохранения. «Да, Роман Витальевич! Все понял, Роман Витальевич!» А ведь можно было и послать его конкретно. Ничего уже не мешает.
Тамара. Вот интересно, если Сирано де Бержерак умрет и мы, как его бред, тоже перестанем быть…
Чижевский. Перестанем быть – очень ты правильно сказала.
Тамара. Не смейся. Я знаю, что я глупая.
Чижевский. Тома, я не смеюсь, я просто сказал, что ты очень точно слова нашла.
Тамара. Тогда объясни: если мы перестанем быть, твой Роман Витальевич тоже перестанет быть?
Чижевский. Не знаю.
Тамара. А весь мир, вообще все?
Чижевский. У меня есть теория. Скорее всего, объективный мир где-то все-таки существует. И фантазии разных людей притягиваются к этому объективному миру, как пыль к телевизору.
Тамара. Не поняла.
Чижевский. Ну, вот представь – капуста. Центральная кочерыжка – это объективный мир, мир, который действительно существует. А вокруг него – много-много листов капустных. Каждый капустный лист – это чей-то бред. Он прилипает к кочерыжке, принимает ее форму, но уже как бы немного неточно.
Тамара. Мы тоже капустный лист?
Чижевский. Получается, что так. Когда тот, кто бредит, перестанет бредить или умрет, или бизнесом займется… капустный лист завянет. Но кочерыжка останется. На нее другие листы нарастут.
Тамара. А твой начальник лист или кочерыжка?
Чижевский. Не знаю. Наверное, лист. Хотя, все может быть.

Звонит телефон.

Чижевский. О, привет… Что?.. Нормально я с тобой поздоровался. Ну все, все… Успокойся, жабеныш. Да, я встречу… Хорошо, записал. Только ты не пугайся – у нас, возможно, будет жить один персонаж… Не ори! Будет жить. Да, я решил так… Не ори! Люблю-целую-встречу!

Бросает трубку.

Тамара. Так умирать не хочется.
Чижевский. Это да. С другой стороны, у нас еще куча времени…
Тамара. Его разве не насмерть?
Чижевский. Насмерть. Но он не сразу умер… После того, как его долбанули бревном, он еще две недели в бреду провалялся. Так что будет он тут с нами тусоваться с утра до вечера.
Тамара. Две недели – мало.
Чижевский. Лучше, чем ничего. Покоя, конечно, не будет… Таня приедет. А тут наш друг сифилисный. Дурдом.
Тамара. Не будет покоя.
Чижевский. Ладно. Нет худа без добра … Мы с ним хоть наговоримся. А вы с Таней цветы сможете пересадить.
Тамара. Сможем. Я нашла еще один пакет.
Чижевский. Я же все обыскал.
Тамара. Она его в гардероб засунула.
Чижевский. Додуматься надо было.
Тамара. А, когда Сирано умрет, мы тоже умрем?
Чижевский. Тома, как я, по-твоему, должен ответить? «Тамара, мы умрем», да?
Тамара. Не умрем?
Чижевский. Умрем, но я не могу же так ответить.
Тамара. Почему?
Чижевский. Потому, что я человек с остатками хорошего вкуса. Лучше уже твоей формулой воспользоваться…
Тамара. Перестанем быть.

 Входит Мовьер. В руках у него связки книг.

Тамара. Ой, уже…
Мовьер. Я не помешал?
Чижевский. Помешал.
Тамара. Хотели убрать к вашему приезду.
Мовьер. Я бы, с удовольствием, пришел попозже… Но, вы понимаете. Это не от меня зависело.
Тамара. Мы понимаем.
Мовьер. Я насовсем. С вещами.
Чижевский. Да поняли мы. Сядь здесь. Допылесошу, будем чай пить.
Тамара. Я торт спекла.

Чижевский пылесосит. Господин де Мовьер сидит на стуле, держит на коленях связку книг.  Сидит тихо, старается никому не мешать.

 

ЗАНАВЕС

 


Максим Курочкин